Стань светом в темном море. Том 4 - Softcoral

Сектантка положила на алтарь желтый цветок и крошечное фото, как на документы. Я успел увидеть молодую женщину, прежде чем фотография съехала вниз под ворохом фиалок.

Внутри блюда уже громоздились целые горы роз, петуний, вьюнков, незабудок и подсолнухов. Глядя на это цветочное безумие, я невольно вспомнил букеты, которые когда-то такими же кучами лежали у входа в мою стоматологическую клинику.

Женщина еще какое-то время сверлила взглядом нутро алтаря, а потом молча развернулась и вышла из-под черного водяного купола.

Я стоял, окончательно охренев от исповеди, которую невольно подслушал. А Чжэхи, в отличие от меня, куда больше заинтересовался не словами, а желтым цветком, который женщина оставила в алтаре.

– Бархатец, – пробормотал он. – На станции их не выращивают, где она его только раздобыла? Хм. Ладно, я тоже хочу загадать желание.

С этими словами Чжэхи почтительно сложил ладони, но почему-то уставился не на алтарь, а прямо на меня. Меня тут же прошиб холодный пот – я кожей чувствовал присутствие других сектантов за спиной. Стараясь сохранять невозмутимый вид, я швырнул розовые цветы тамариска в фарфоровую чашу и прошипел:

– Не на меня смотри, на алтарь. Туда и ори свои желания.

– Но мой спаситель стоит прямо здесь.

– Если горишь желанием растрезвонить на всю округу, что Пак Мухён здесь, то валяй, молись мне.

– О нет. Я не хочу делиться. Хочу, чтобы ты был только моим.

Чжэхи сжал пирсинг обеими руками и, глядя мне прямо в глаза, зашептал:

– Цветы я тебе уже подарил, так что обойдемся без лишних церемоний. Мое желание ты знаешь. Я хочу вернуться в тот кинотеатр. Если я снова там окажусь, в этот раз справлюсь гораздо лучше.

После той исповеди химика, от которой хотелось расплакаться, слова Чжэхи только подлили масла в огонь. Если бы я и правда мог вернуться… Хотя бы в сегодняшнее утро. На день назад. Нет – если бы я, едва сойдя с вертолета, тут же запрыгнул обратно… Если бы вообще никогда не подавал документы на эту чертову станцию…

Нет. Хватит.

Если продолжать в том же духе, я и сам сойду с ума.

Держа в голове желание Чжэхи как наглядное напоминание о том, к чему приводит одержимость прошлым, я заставил себя посмотреть на алтарь и спросил:

– Глядя на размеры этого алтаря, я вдруг подумал… Его что, специально сделали таким, чтобы внутрь мог поместиться человек?

– Ага. Похоже на то, – легко согласился Чжэхи. – Выглядит довольно уютно, правда?

– Только не говори, что мне предлагается туда лечь.

Пожалуйста. Пусть это будет не так.

– Ну, если хочешь, ложись. Ты же наверняка вымотался? Дайвинг отнимает много сил.

Чжэхи махнул рукой на алтарь. Что, серьезно? Кто в здравом уме захочет разлечься в этой гигантской тарелке? Я вспомнил лифт и тех сектантов. Они всерьез собирались украсить меня цветами и камнями, а потом уложить на это блюдо? Да ну, бред. Скорее всего, посадили бы за стол и начали втирать свои догмы, как страховые агенты. Не стали бы они укладывать живого человека в посудину… наверное.

Но тут мой взгляд упал за алтарь. Там лежал нож. Огромный, идеально отполированный тесак длиной с человеческое предплечье. Лезвие отливало холодной синевой – такое с легкостью перерубит и мясо, и кости. В голове тут же всплыло имя Санхён, но я поспешно тряхнул головой, отгоняя жуткие образы.

– А это еще что за сабля?

– Как видишь, нож. Гляди, какая гравировка на лезвии и рукояти. Красиво, правда?

Да мне сейчас как-то не до узоров!

– По-моему, – проговорил я упавшим голосом, – все это выглядит так, будто кого-то собираются упаковать в этот сервиз и аккуратненько нашинковать.

– У тебя, спаситель, потрясающе богатое воображение.

Я сложил ладони и сделал вид, что молюсь. Учитывая браслет, зажатый у меня в кулаке, это наверняка выглядело вполне правдоподобно. С трудом подавляя желание сорваться на бег, я наконец вышел из-под черного кофейного купола. Хотелось оказаться как можно дальше от алтаря.

– Что, скромновато выглядит, да? – спросил Чжэхи, догоняя меня.

– Я других алтарей не видел, так что сравнивать мне не с чем.

– Да? Ну я бы на их месте сделал все куда пафоснее. Уставил бы тут все сотнями свечей и первым делом вырубил бы этот дурацкий фонтан.

Пока Чжэхи с горящими глазами расписывал свои идеи, я поймал себя на мысли: звучит не как описание ритуала, а как план по подготовке к рождественской вечеринке.

– Я бы задрапировал все вокруг плотной темной тканью, чтобы выглядело поторжественнее. На алтарь поставил бы нормальную еду и свежие фрукты. Позаботился о жертве, принарядил ее, привел в порядок. Вместо этой керамики лучше использовать посуду из темного дерева, – это куда эстетичнее. Включил бы тихую музыку – такую, от которой не тошнит через пару часов. И благовония жег бы постоянно. Освещение выставил бы так, чтобы взгляды всех присутствующих невольно приковывались только к алтарю. И проводить все это нужно не в душном саду, а в сухом, прохладном месте, где от одного воздуха пробирает дрожь. Что думаешь?

Я машинально кивнул и ответил почти на автопилоте:

– Если выкинуть из твоего плана кровь и жертвоприношения, то звучит очень даже. Добавить пару бутылок лимонада, какие-нибудь настолки или киношку, которую можно посмотреть всем вместе, и будет вообще отлично. А насчет холода ты не прав. Людям лучше в тепле, так они быстрее расслабляются.

– Я так и знал, что тебе этот алтарь не зайдет, спаситель. Слишком уж он стерильный, выхолощенный… видать, в стиле Джамала. Если бы оформлением занимался Рональд, вышло бы, может, безвкусно, зато с размахом.

Мы вроде на одном языке говорили, но я его все равно не понимал. Все-таки общение с фанатиками – это не мое. Ну вот зачем вообще городить все эти жертвенники?

– И все-таки зачем нужен этот алтарь? – спросил я. – Для чего его используют на самом деле?

– Смысл алтаря в том, чтобы через жертвоприношение задобрить высшую силу. Нужно преподнести богу то, чем он будет доволен. Но есть условие: это «что-то» должно быть невероятно ценным и для самого верующего. Чтобы была видна искренность – готовность по-настоящему страдать от потери. Раньше в жертву приносили животных. В те времена домашний скот был на вес золота: отдать его означало расстаться с самым дорогим. Это был и кормилец, и