Стань светом в темном море. Том 4 - Softcoral

что на драгоценных камнях было вырезано мое имя. Я вспомнил, как мне подносили еду, как карали тех, кто меня предал, как соглашались исполнить любую мою прихоть… В тот раз в Deep Blue, когда вокруг гибли все, я оказался единственным, кто выбрался живым. Можно ли это назвать хорошим отношением? Спасибо, конечно. Очень тронут. Но это отношение к поросенку, которого не трогают лишь потому, что откармливают к празднику.

Чжэхи взглянул на меня и вдруг произнес почти ласково, словно пытаясь утешить:

– Если покопаться в истории, ты сам увидишь: жизнь спасителей ни в одной религии не была сахаром. Обычно они умирали мучительной смертью, а потом воскресали, являя чудо. Или проходили через жуткие испытания.

Да уж. Ничего хорошего близость к этому алтарю мне не сулила.

– Тогда ты мог бы сразу назвать меня жертвой, а не спасителем. Зачем ты упорно используешь это слово?

– Потому что и те и другие – посредники между богом и людьми. – Чжэхи пожал плечами. – Но «спаситель» звучит куда приятнее. Да и убеждать людей так гораздо легче.

Я-то прекрасно понимал, что нельзя поручать собственное спасение кому-то другому; будь я помоложе или из тех, кто легко ведется на чужие слова… возможно, и я бы купился на статус спасителя. Но если им нужен «безупречный самец», то…

– Нет, погоди-ка… – Я запнулся. – Если и на роль спасителя, и на роль жертвы вам подходят исключительно мужчины, то почему вы не дали женщинам эвакуироваться до того, как захватили станцию? Можно было объявить ложную тревогу, соврать о каком-нибудь вирусе и отправить женщин на поверхность. Разве это хоть как-то помешало бы планам Церкви?

Если бы они так поступили, то спасательных капсул в Исследовательском комплексе могло бы хватить на всех. Но Чжэхи, услышав мой вопрос, только усмехнулся так, будто я сказал нечто до нелепого наивное.

– Ты уже и сам, кажется, понял: в религию верят такие эгоистичные и самонадеянные люди, как я. Если я или мои близкие можем получить спасение, то на жертвы среди «неверных» нам плевать с высокой колокольни. Ты правда думаешь, что организации вроде Церкви Бесконечности есть дело до людей? Хотя, если уж на то пошло, даже обычным религиям плевать на человеческие жизни.

Я сжал в руке апельсин и едва сдержался, чтобы не метнуть его кому-нибудь из этих ублюдков прямо в лоб. Впрочем, какой смысл лезть в драку, если здание скоро рухнет? Гаён, как вам удалось сохранять человечность в окружении этих монстров?

Чжэхи прислушался к какому-то шуму, доносящемуся издалека, и лениво спросил:

– Ты, случайно, не понял, как исполнил желание командира?

– Я даже не уверен, что исполнил его. Скорее всего, дело в камне.

– Мм. Я бы очень хотел, чтобы ты исполнил и мое желание тоже… Но, похоже, времени у нас почти не осталось.

Чжэхи уставился на мою руку, и я машинально проследил за его взглядом. Пальцы, сжимавшие апельсин, дрожали.

Скоро вся Подводная станция сложится, как карточный домик.

Где-то в глубине раздались тяжелые, глухие удары, переходящие в низкий, вибрирующий гул. Это был предсмертный стон здания – скрежет арматуры, крик конструкций, доживающих последние секунды. Пронзительный звук, похожий на предсмертный хрип, эхом разнесся по саду. Сектанты у фонтана настороженно подняли головы, оглядывая потолок. Видимо, они слышали такое впервые.

Чжэхи же, словно его ни капли не пугала перспектива захлебнуться или быть раздавленным, спросил совершенно спокойным тоном:

– Ты все еще боишься смерти?

И сразу вспомнилось, как меня накрывало таким страхом, что хотелось, чтобы рядом был хоть кто-нибудь. Просто чтобы не оставаться одному. Я стиснул зубы и ответил:

– К этому невозможно привыкнуть.

Чжэхи посмотрел на меня с каким-то болезненным сочувствием и прошептал:

– Ты дрожишь как осиновый лист. Если хочешь, могу подсказать быстрый и относительно безболезненный способ самоубийства. Знаешь… после десятого раза боль начинает просто утомлять.

Я хотел спросить: «По себе знаешь?» – но проглотил вопрос.

– Не хочу.

– Почему? Больно почти не будет.

– Потому что я собираюсь выбраться отсюда. И потому, что потом, в обычной жизни, этот способ будет всплывать в памяти каждый раз, когда станет тяжело. Когда от дождя заноет спина. Когда искусственный глаз пересохнет так, что захочется его вырвать. Когда на работе снова попадутся паршивые люди, а я буду возвращаться домой выжатым, не в силах пошевелить пальцем. Иногда давит семья. Иногда – безденежье. Я не хочу, чтобы всякий раз, когда мне плохо, мозг подсовывал твой совет как решение.

Чжэхи кивнул и тихо попрощался:

– Тебе повезло, Мухён. В каждой петле у тебя есть довольно много времени. Увидимся в следующей жизни. А над моим желанием… подумай на досу…

Потолок пошел глубокими трещинами, и в следующий миг раздался глухой удар. Чжэхи вместе с деревом, у которого стоял, исчез у меня на глазах. Теперь на их месте громоздилась бетонная плита толщиной в добрых семьдесят сантиметров. Она погребла под собой и апельсиновое дерево, и прислонившегося к нему Чжэхи.

Придя в себя, я увидел, что к моим ногам подкатилось несколько лопнувших апельсинов. Запах цитрусов был таким густым, что голова раскалывалась. Падая, дерево задело и меня – ветки хлестнули по телу, и теперь каждая мышца ныла так, будто меня избили палками.

Я попытался осмотреться, но правый глаз заливало кровью из рассеченного лба – им я не видел ничего, кроме красного марева.

Я никак не мог осознать, что Чжэхи больше нет.

Казалось, он будет говорить вечно.

Потолок продолжал рушиться, и в образовавшиеся проломы водопадом хлынула вода. Люди, еще мгновение назад безмятежно сидевшие за столиками, повскакивали со своих мест и с дикими криками бросились врассыпную.

Жить вообще непросто, но почему и умирать оказалось так же сложно?

Кровь Чжэхи, смешанная с соком раздавленных апельсинов и морской водой, медленно подбиралась к моим ногам. Я стоял и ждал, что следующая плита рухнет прямо на меня или пол подо мной разверзнется, но даже умереть оказалось не таким простым делом. Вода прибывала отовсюду, и стоило на секунду зазеваться, как ноги тут же разъезжались на скользком полу.

Бетонный потолок безжалостно накрывал людей в саду одного за другим. Толстенные стеклянные панели трескались и разлетались, и в образовавшиеся проломы с грохотом врывалась вода, мгновенно смывая тех, кто оказался на пути. Деревья, годами росшие в этом саду, в мгновение ока вырывало с корнем и уносило прочь. Центр сада, где еще недавно шумел фонтан и росло апельсиновое дерево, превратился в смертельную ловушку.

Но несколько сектантов, наперекор здравому смыслу, бежали прямо в эпицентр катастрофы, туда, где черные потоки кофе и морская