Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

Всё это — плод моей личной работы, мой дорогой! Я даже кавычки изобрела». Дилия сделала пальцами в воздухе «кавычки». — «Вам ведь понятно, что вы не смогли бы так запросто заговорить со мной сейчас, если бы я всё это не придумала?» — спросила она, выжидающе глядя. — «Потому что тогда вы бы до сих пор сидели со всеми остальными троглодитами в пещере, — продолжила она. — И рисовали бы угольками человечков на стене, чтобы хоть как-то выразить себя». В заключение она брезгливо съела одну сахарную горошину, посмотрела ничего не выражающим лицом сквозь своего собеседника и наслаждалась тем, как у него, ожидавшего в ответ, вероятно, что-то вроде вязания, кроссвордов, благотворительных мероприятий или мини-гольфа, сползли все черты лица и он лишился дара речи.

Признаться, здесь её воображение явно разыгралось. Но у принцессы Дилии, как ни крути, было необычайно страстное отношение к языкам. К буквам. К словам всякого рода, распространение которых она в некотором роде воспринимала как свою личную дипломатическую миссию при королевском дворе.

Она, правда, не изобрела язык как таковой и не создала пока собственного — к сожалению. Но она страстно любила переводить с одного языка на другой и обратно. Перевод, как считала Дилия, был сродни помощи словам пересечь границу. Даже нелегальная контрабанда слов и несанкционированные переводы могли, по её мнению, быть ценным вкладом в международное взаимопонимание. Переводить означало: упражняться в замене. И практика делала её мастером перевода.

Дилия выглянула из одного из башенных окон на свой родной город. Она тихонько посмеялась про себя и представила, как какое-то слово из чужого языка бесцельно блуждает по улицам, а принцесса затем помогает ему найти верный путь с помощью перевода. «Ну, как тебя зовут, бедное маленькое чужое слово?» «Улудхухубукту», — всхлипнуло заблудившееся слово.

«Ага-а! — Ты слово из редкого племенного диалекта юго-западных замонийских укурдубухуктов и на нашем языке означаешь „Королевский дворец“. Значит, ты ищешь главную достопримечательность нашей столицы! Вот, тебе нужно всего лишь идти по большой улице до красивых разноцветных башен. Это и есть наш дворец. Я, кстати, в нём живу». Такого, конечно, никогда не случалось в реальной жизни, но это была прекрасная фантазия, находила принцесса Дилия.

Каждый день совершать доброе дело, для неё это означало каждый день успешно переводить сложный текст с одного языка на её родной. Или наоборот. Чем труднее и требовательнее был перевод, тем более удовлетворительным было доброе дело. То, что она не нуждалась в словаре и полагалась исключительно на трудолюбивого нефритово-зеленого паука и его нерушимую Сеть Памяти, было делом чести и само собой разумелось. Но даже если она переводила симптомы своей болезни на самый благородный древнезамонийский, боли и головокружения всё равно оставались. Тут не помогала даже самая изощрённая словесная дипломатия. Её крейтханк была не только самой редкой, но и самой безумной во всей Замонии.

Худший способ справляться со своим морбусом, как поняла принцесса Дилия, — это приписывать ему логику. У болезней не было логики, морали и юмора. Но это не должно было мешать как можно точнее изучать их, чтобы делать выводы. И эти выводы принцесса собирала в Сети Памяти, ведь так болезни можно было хотя бы иногда обмануть.

Дилия научилась справляться с болями и другими скверными симптомами, не отчаиваясь. Один из её проверенных трюков заключался в том, чтобы поступать так же, как с визитом нелюбимых родственников, которые вдруг без предупреждения появлялись на пороге.

Как и подобает воспитанному человеку, их все же вежливо приглашали в дом, обращались с ними пристойно и горячо надеялись, что они как можно скорее исчезнут, хотя они, конечно, снова сверх меры затягивали своё присутствие. На такое обхождение можно было положиться. Высшее искусство при этом состояло в том, чтобы не показывать никаких признаков недовольства или даже боли, и в этом заключался триумф Дилии: если она никому не позволяла упиваться её страданиями, то они странным образом превращались в удовольствие. Именно поэтому она иногда представляла симптомы своей болезни как неожиданный визит родственников.

Вот, например, старая бесчувственная двоюродная бабушка Долорэс, которая гарантированно будет трепать нервы Дилии до тех пор, пока не убьёт их всех.

Там был несносный дядюшка Наузе с его хамским поведением и головокружительным уродством, который каждый раз выворачивал наизнанку её желудок и мозги.

А ещё была — неизменно удушливо надушенная — мерзкая прабабушка Диффикульта Тэ Минспиранди, которая своим невыносимым старческим запахом мускуса и тлена гарантированно, как обычно, перекрывала ей дыхание, пока принцесса почти (или полностью) не теряла сознание.

Конечно же, были там и злобные, невоспитанные, тучные и прыщавые кузены Цефаларгия и Тиннитус, которые гарантированно снова устраивали погром в её черепе, пока он почти не лопался. На эту родню ужаса можно было положиться.

Наконец, был и самый худший из всех: дедушка Метус Хоррификус! Он был самым невыносимым из всех членов семьи, самым нестерпимым и глупым из всех симптомов: блуждающий страх, существо, подобное гнилостному туману, поднимающемуся из старых могил, существо, которое расхаживало, тыкаясь, как паук с чересчур длинными ногами из скрюченного дерева. Других родичей принцесса Дилия лишь презирала, но дедушку Метуса она ненавидела со страстью, потому что он досаждал ей даже во снах.

«Всего один год! Год! Единственный год своей жизни без этого нежеланного визита из ада — большего Дилия и не желала. Разве это так много, черт возьми? Ну что ж, очевидно, да. Но её трюк срабатывал каждый раз. Когда эта свора снова понимала, что Дилия не проявляет ни плаксивости, ни недовольства, ни покорности, она с часовой надёжностью теряла к ней интерес и, ворча, удалялась, как надоедливый визитёр, которого угостили холодным кофе и залежалым печеньем.

Принцесса Дилия никогда не могла сдержать ухмылки, когда снова закрывала дверь за этой сворой, не дав сброду истинного повода для злорадства. Затем она глубоко и с облегчением вздыхала, направлялась (да: направлялась) в королевскую чайную и заваривала себе королевский чай с шестикратной порцией мёда, по дополнительной ложке за каждого разочарованного родственника. «Это всегда лишь небольшие победы, но нужно подслащивать триумфы, когда они приходят», — думала принцесса. Ведь она точно знала, что вся эта шайка снова соберётся у двери при следующей