В моем болоте утонула ведьма - Молли О'Нилл

– Пожалуй, ты права. Ну хоть кто-то не думает, что я злая. – Ведьма опять шмыгнула носом. – Меня потому и бросили в озеро. Обвинили в колдовстве, а ведьмы в воде не тонут – вот они и решили проверить.

Я нахмурилась:

– Ерунда какая-то. Люди вообще не сразу тонут, если только не запаникуют и не наглотаются воды. Но ты же была в кандалах, как ты могла не утонуть?

Ведьма кивнула:

– Это все тот священник. Они всегда напирают на страх, а не на правду. Этот чертов проповедник, может, и сам не думал, что я ведьма, а просто считал, что для женщины я слишком умная.

– Ничего не понимаю. Тебя бросили в озеро за то, что ты ведьма, хотя сами они так не считали, но в итоге получается, что ведьма ты и есть?

Темперанс улыбнулась. Это хорошо, подумала я, хоть улыбка вышла и грустная.

– Наверно, лучше мне начать сначала.

Она поднесла к губам чашку и выпила остатки. Я подлила нам обеим, и ведьма стала рассказывать:

– Я родилась здесь, в Чиппинг-Эпплби, почти тридцать лет назад. У моего отца была небольшая ферма, и он считал, что вся семья должна на ней работать. Он учил меня возделывать землю, стричь овец и молотить зерно. А мать стала учить меня магии, как только я подросла и усвоила, что это надо держать в секрете. Сама она научилась у бабушки. Наша магия была не такая, как в сказках. Я не знаю заклятий, достойных Мерлина или Керидвен[2]. Меня учили тому, что практично. Как облегчить роды у коровы и у женщины, как солить и мариновать продукты, чтобы они дольше хранились. Мама меня научила, какие песни петь, когда сеешь ячмень, чтобы он хорошо уродился.

Я научилась высекать пальцами искру, чтобы поджечь сырое дерево, и заговаривать воздух, чтобы облегчить дыхание умирающему. Мать велела мне никогда не называть это магией, даже в кругу семьи, но как это назвать иначе?

Я сидела на корточках и слушала ведьму. Она теперь дышала спокойно и ровно и улыбалась, вспоминая о матери.

– Мою маму в деревне называли ведуньей. Люди приходили к ней отовсюду, покупали у нее снадобья и просили о помощи. Она никому не отказывала. Брала деньги, если они могли заплатить, а если нет – помогала и так. Когда она умерла, я знала, что теперь пришел мой черед служить людям и учить своих дочерей.

Вот так я и жила. В двадцать один год я стала встречаться с Бенедиктом Крампом. Он был немного старше меня, и у него была своя ферма. Но главное, он был милый и добрый, и ему нравилось, что я ведунья. Мы поженились следующей весной, но ребенок у нас родился только через пять лет. Я испробовала все заклятья и все молитвы, какие только знала. Первой родилась Урсула, а еще через два года – Джозайя. Я была счастлива. У меня была семья, была куча дел, надо было кормить детей и лечить соседей, но я всегда любила трудиться.

Беда пришла этой зимой. К нам в деревню приехал новый пастор. Вдовец, по имени Эйса Брэддок. В первое воскресенье после его приезда все собрались в нашей церкви Святого Свитина, чтобы послушать проповедь. У нас уже полгода не было пастора, с тех пор, как умер прежний, и все жаждали духовного утешения. Ради такого случая я искупала детей и погладила Бенедикту красивую рубашку. В благодарность он меня поцеловал, и мы пошли в церковь рука об руку. Это было последнее наше мирное утро.

Темперанс замолчала и отпила из чашки, сжав ее так, что побелели костяшки пальцев. Поставив чашку на пол, она расправила плечи и продолжила рассказ:

– Эйса Брэддок вошел в церковь с таким высокомерным видом, будто все мы – какой-то скот. На нем была новая черная сутана, чистая, без заплат, и он подбирал подол, словно боялся его испачкать. Когда он взглянул на паству, все буквально поежились. Мы всегда с гордостью приходили на воскресную службу в наших лучших нарядах, но теперь казалось, что мы жалкие и убогие, что нам тут не место, что мы недостойны сидеть на церковных скамьях.

Дождавшись, пока все занервничают, пастор Брэддок начал проповедь. Он был беспощаден. Он говорил, что мы грешны в сердцах своих, что отвернулись от истинной веры и соблазнились роскошью.

«Это все папистские побрякушки!» – громыхал он, тыча в каждого из нас длинным костлявым пальцем. Он призывал нас вернуться в лоно церкви и жить как добрые протестанты. Люди дрожали от страха. Расплакался чей-то ребенок, и мать засуетилась, пытаясь его успокоить. Пастор Брэддок смотрел на нас и обвинял во все более страшных грехах. Потом он понизил голос и зашипел: «Ведьмы бродят повсюду!»

И тут я поняла, что грядет беда. Мы вышли из церкви тихие, как наказанные школьники, но уже через пару дней по деревне поползли слухи. В следующее воскресенье пастор Брэддок опять говорил о ведьмах, и это стало повторяться каждую неделю. Ведьмы пьют кровь у невинных детей, вещал проповедник, они сношаются с дьяволом и насылают порчу на благочестивых людей. Скоро жители сами стали рассказывать то про больного ребенка, то про неурожай зерна, в котором якобы виновата ведьма. Никто не называл имен, но я знала, что теперь на меня смотрят косо. Они были как одержимые. Те, чьих детей я лечила от колик и кори, теперь переходили на другую сторону улицы, лишь бы не встречаться со мной. А я так любила помогать людям, что мне этого физически не хватало. У меня на кухне всегда кто-нибудь болтал и сплетничал, а теперь там было пусто. Я убрала подальше свои травы и закопала книгу заклинаний в лесу. Когда я забрасывала землей гримуар, аккуратно завернутый в воловью кожу, мне казалось, что я сама себя хороню. Я вернулась домой, Бенедикт увидел грязь у меня под ногтями, и в его глазах отразился мой собственный страх.

Все случилось позавчера. Бенедикт ушел пахать северное поле. Он вышел из дома рано утром, а я осталась с детьми одна. Я подметала двор, стараясь выглядеть кротко и смиренно. И тут к нашему дому подошел пастор Брэддок, а с ним Езекия Боун. Езекия никогда меня не любила, она сама хотела замуж за Бенедикта и очень злилась, когда в итоге ей пришлось выйти за Оливера Боуна. Оливер – неплохой человек, но не такой красивый,