Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

— Примула, — сказал я тихо, давая клинку рабочее имя.

Не для метки, а для себя, цветок, который пробивается сквозь снег. Я положил нож в простой кожаный чехол, что дал мне отец когда-то для другого ножа, и пристегнул его к поясу. Ощущение тяжести на бедре было непривычным, но приятным.

За окном баньки-мастерской сгущались сумерки: февральский вечер, холодный, звёздный. Я потушил свечу, вышел во двор. Нож стукался о бедро при каждом шаге. Я уже представлял, как он поведёт себя в деле. Против гоблина? Против вепря или волка? Против… чего-то ещё?

Сегодня я был пуст, и голова гудела от усталости. Я вошёл в дом, где пахло хлебом и сушёными травами. Аня что-то готовила на кухне, а мама что-то вышивала у печи.

— Готово? — спросила Аня, выглянув из-за косяка.

— Готово, — кивнул я.

— Покажешь?

— Покажу.

Она улыбнулась, а я достал свою Примулу для демонстрации.

Принеся два отрезанных уха Ефиму-старейшине, я, конечно, не подумал о том, что новость о гоблине разлетится по деревне быстрее, чем пожар по сухой соломе. К утру о «подвиге рыжего Ярка» знали уже все. А к полудню, когда я помогал отцу обтёсывать балку для нового амбара соседа Фомы, ко мне уже подходили двое: дед Архип, бывший охотник, и молодой парень Мирон с вопросами. Дед хрипел:

— Так и резанул, говоришь, одним махом? — и качал головой, а Мирон смотрел с нескрываемым интересом на пояс, где висел чехол с Примулой.

Моя самодельная медь, добытая из халькопирита и медяков, к этому моменту действительно кончилась: вся ушла на перстни и расширение кольчуги, а последнее расплавил на свою Примулу. Поэтому я с утра вкалывал рядом с отцом в его мастерской под навесом, все равно пока все мои проекты на паузе. И работа спорилась у нас, как никогда. Степан теперь брался за сложные заказы: резные наличники с виноградной лозой, сундуки с потайными замками, прочные стулья с гнутыми ножками. Его движения стали увереннее, точнее, он словно чувствовал дерево на ощупь, предвидя, где пойдёт трещина, а где волокно позволит сделать тончайший рез.

Вечером, за ужином, когда мама вышла в сени проверить квашеную капусту, я тихо сказал отцу:

— Пап, это не просто сноровка: это все мой перстень. И показал ему массивную магическую печатку через лупу на его указательном пальце, ту самую, с меткой «+1 к плотницкому делу». Потом объяснил, как работает дар, что это не колдовство в привычном смысле, а скорее… дарование вещам свойств. Степан слушал молча, его грубые, в занозах и смоле пальцы теребили краюху хлеба. Потом он вздохнул, не с испугом, а с облегчением, будто сложная головоломка наконец сложилась.

— Значит, не я такой золоторукий стал, а ты помог, — сказал он без упрёка, скорее с благодарностью. — Ладно: молчим. Только смотри, Яр… осторожней. Всё, что сильно помогает, может и сильно навредить.

Он потрепал меня по рыжей макушке, и в его глазах светилась родительская гордость.

Мама, Анастасия, тоже изменилась. Она всегда была живой, хлопотливой, но в последние недели, особенно после дня рождения, в ней появилась какая-то новая энергия. Усталость, что обычно к вечеру ложилась тенью под глазами, отступила. Щёки порозовели, спина распрямилась. Она смеялась чаще: голос звенел, как колокольчик. Когда я признался ей, что кулон на её шее — не просто украшение, она не испугалась. Прижала камешек к губам, потом ко лбу и закрыла глаза.

— Тепло от него идёт, сынок. Доброе. Спасибо тебе, — прошептала она и обняла меня крепко: пахнущее хлебом и полынью платье мягко обволокло меня. — Никто не узнает и буду носить, не снимая.

И в её глазах, когда она смотрела на меня, был тот же свет, что и у отца — свет безмерной, чуть испуганной, но безоговорочной гордости. Мой дар мог не только резать гоблинов и ковать клинки. Он мог делать близких сильнее, здоровее, счастливее. Это грело изнутри куда сильнее любой маны.

…

И вот, как-то после обеда, когда я разбирал затупившиеся стамески, на пороге дома появился он — охотник и настоящий егерь этих диких краев.

Его звали Тарас. И выглядел он именно так, как должен выглядеть человек, который проводит в лесу больше времени, чем под крышей.

Охотника звали Тарас. Он появился на пороге после полудня, когда «солнце» уже не сияло так ярко. Я как раз точил плотницкую стамеску, когда услышал тяжелые, уверенные шаги по скрипучему снегу перед крыльцом.

Отец вышел его встречать, и через мгновение в горницу вошёл мужчина лет сорока: невысокий, но широченный, будто его вырубили из цельного ствола вековой сосны. На нём была поношенная, но крепкая дубленая куртка из лосиной кожи, местами протертая до блеска, местами подштопанная грубыми, но аккуратными стежками. Штаны заправлены в высокие, забрызганные засохшей грязью сапоги из толстой воловьей кожи. За спиной — простой, но мощный охотничий лук из тёмного ясеня и колчан из вытертой волчьей шкуры. На поясе висел большой, тяжёлый нож в деревянных ножнах, с набалдашником из рога.

Лицо у Тараса было обветренным, загорелым, с сетью мелких морщин у глаз: от привычки щуриться, всматриваясь в даль. Нос с горбинкой, широкие скулы, тёмная, давно не бритая щетина, в которой уже пробивалась седина. Волосы, тёмно-русые с проседью, были коротко стрижены. Но главное — глаза: светло-серые, почти стального цвета, спокойные и очень внимательные. Они не бегали по комнате, а медленно, методично всё замечали: меня за верстаком, отца, маму, дошедшую до печи, даже лежащий на лавке мой новый нож в чехле.

— Мир вашему дому, — сказал он низким, немного хрипловатым голосом, сдержанно кивнув. Мама, насторожившись, вышла из-за печи, вытерла руки о фартук.

— Не пугайся, Настя, — сказал Тарас, и в его голосе прорвалась едва уловимая усталость. — Хвалить пришёл, не ругать. Да и предупредить. — Он говорил негромко, без лишней суеты. — Слышал, ваш парень волка у речки встретил. И не только его, и не только встретил. — В его тоне не было ни панибратства, ни подобострастия: только деловое установление фактов.

— Встретил, Тарас, — подтвердил отец, приглашая