Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

Дальше было ожидание: пока можно было сменить и постирать одежду, а после я сидел на чурбаке, смотрел, как через смотровое отверстие пляшут оранжевые и багровые языки пламени, жар волнами накатывал на лицо. Я добавил в общий котёл для будущего сплава пару медных монет, полученных от Ефима — пусть идут в дело, опять же символично превращая награду за смерть в инструмент для защиты… и дальнейших трофеев.

Процесс занял не один день: нужно было поддерживать жар, иногда вынимать тигли, счищать сверху легкоплавкий шлак, снова ставить в печь. Наконец, в тигле с медной рудой заблестела лужица расплава — густого, ярко-красного, почти оранжевого. В другом — серебристо-белая, более жидкая лужица олова.

Я вылил оба расплава в один более крупный глиняный сосуд, старательно перемешал длинной железной палкой. Металлы соединились, цвет изменился, став более золотистым, медовым — это был нужный сплав: бронза.

Для отливки я использовал простейшую форму. Форма была элементарной: узкий, вытянутый треугольник длиной в ладонь (15–20 см), с утолщением у основания для будущей рукояти. Раскалённый металл шипящим ручьём заполнил углубление: пахло раскалённым камнем и жжёным воздухом.

Когда отливка остыла, я выколотил её из формы. Получился грубый, шероховатый блинчик бронзы, с облоем, неровными краями. Теперь его нужно было превратить в клинок.

И вот тут началось самое сложное. У меня не было нормальной наковальни — только плоский, массивный камень. Не было кузнечных щипцов…

Я разжёг в маленьком очажке угли, положил на них заготовку. Когда бронза накалилась до тусклого вишнёвого свечения, я выхватил её клещами, положил на камень и начал бить.

Это была не ковка, это было мучение. Молоток отскакивал от твёрдой бронзы, не столько формируя её, сколько уплотняя и сминая поверхность. Каждый удар отдавался болью в запястье: я бил, переворачивал, снова разогревал. Бронза окислялась, покрываясь тёмной окалиной, которую я счищал. Если бы не кольца на силу, восприятие и ловкость с выносливостью, то не знаю, чтобы я делал. Постепенно, очень постепенно, бесформенная лепёшка начала вытягиваться, становясь тоньше, чуть уже. Но о ровных спусках, о чётком ребре жала не могло быть и речи. Получилось нечто вроде толстого, слегка изогнутого шила с утолщённым обухом.

Я смирился: для первого раза, в таких условиях — уже победа. Остудил заготовку в ведре с водой с резким шипением, а потом взялся за камни. Шлифовка вручную, без нужного механизма (вращающегося точильного камня) — это также адский труд. Я нашёл несколько плоских песчаников с разной зернистостью. Сначала грубым камнем, с мокрым песком, я начал стачивать неровности, окалину, придавая хоть какую-то форму режущей кромке. Потом камнем мельче: пыль бронзы смешивалась с водой, превращаясь в грязную пасту, забивающуюся под ногти. Руки онемели, спина затекла, но я продолжал, проводя заготовкой по камню раз за разом, однообразным, изматывающим движением. Наконец, появился хоть какой-то, едва уловимый на свету, скос. Я перешёл к самому мелкому, гладкому сланцу, полируя поверхность до тусклого, матового золотистого блеска.

Рукоять я сделал из обрезка яблони, вырезав в нём паз, вставил в него хвостовик клинка (то самое утолщение, которое я предусмотрительно оставил) и зафиксировал смолой, смешанной с угольной пылью для прочности. Один из камешков яшмы, также теперь покоился в рукояти. Потом я обмотал место соединения узкой полоской сыромятной кожи, пропитанной тем же составом. Получилось крепко, хоть и некрасиво: короткая, утолщённая рукоять, обмотанная тёмной кожей, и над ней торчал тот самый грубый, но уже отполированный бронзовый треугольник. Мой первый самостоятельный нож. Он был кривоват, тяжеловат в рукояти, баланс оставлял желать лучшего. Но это был мой клинок: от руды до полировки.

Теперь зачарование. Я сидел на своём чурбаке, держа на коленях тёплый ещё от трения бронзовый нож. «Острый», как на деревянном мече, был слишком простым, прямым свойством. Он сработал, но мне хотелось поэкспериментировать и попробовать что-то новое. Что-то, что давало бы тактическое преимущество, особенно против существ в примитивных доспехах из кожи, стёганой ткани или, как у того гоблина, просто толстой шкуры.

Я вспомнил удар копья в грудь: как свитер и кольчуга поглотили его. «Защита» — вот что было ключевым. Идея родилась сама собой: не просто резать, а резать, игнорируя часть защиты, пусть даже небольшую.

«Игнорирует 3 ед. защиты цели», — подумал я.

Три единицы: много это или мало? Я мог судить только косвенно. Эффект свитера Ани «+1 к физической защите» — и этого хватило, чтобы погасить львиную долю удара. Возможно, три единицы — это уже серьёзно. Достаточно, чтобы этот грубый бронзовый клинок вонзился туда, куда обычный нож лишь оставил бы царапину.

Я положил нож на примитивный верстак и устроился поудобнее. На запястье остался браслет из десяти деревянных колец, под рубахой тяжелела «кольчуга» из бронзовых звеньев, напитанных маной. Я сделал глубокий вдох, ощущая, как тепло растекается по жилам.

— Хорошо, — прошептал я себе. — Давай попробуем.

Свойство я выбрал заранее: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Конкретная цифра, конкретный механизм: три единицы. Достаточно, чтобы пробить кожу, тонкую кожаную куртку, может быть, даже начальные слои кольчуги. Я закрыл глаза, сосредоточился на образе. Я представлял лезвие, входящее в преграду, как оно не встречает сопротивление, как материя расступается, будто её и нет. Как сталь скользит сквозь ткань, кожу, металлические кольца, не замедляясь.

Концентрация требовала огромных усилий. Мана начала стекать из «кольчуги», как вода из пробитого бурдюка. Ощущение было знакомым: лёгкое головокружение, тепло в груди, потом холодок в кончиках пальцев. Я открыл глаза, уставился на клинок, я почувствовал, как текст складывается в уме: буква за буквой, символ за символом. Метафора сопротивления, формула проникновения.

— Пиши, — прошептал я, и мана хлынула окончательно.

Лезвие не засветилось, не завибрировало. Оно просто… изменилось. Воздух вокруг него стал чуть плотнее, будто клинок теперь существовал в немного ином слое реальности. Край, который я шлифовал, приобрёл почти невидимую, маслянистую глубину: не отражение света, а скорее его поглощение.

Я выдохнул, голова закружилась сильнее. «Кольчуга» отдала почти всё: я почувствовал, как множество звеньев на груди казалось потускнели или стали прохладными. Медленная регенерация моих духовных запасов началась, но сейчас я был почти пуст.

Я взял лупу, приблизил её к лезвию. На бронзе, чуть ниже гарды, проступила надпись. Мелкая, аккуратная, будто выгравированная иглой: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Никаких имён, никаких упоминаний мастера или места, только свойство: чистое, прямое, безликое.

Я отложил лупу и взял нож в руку. Вес не