Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

С крышей было проще всего, тут и думать нечего. Мука ночует по сеням, а белой муке сырость смерть, стало быть, надо амбар, и ставить его на сухом бугре у дороги. Он ещё утром приметил, как там возам удобно разворачиваться. С тарой и мерой тоже ясно, день сам ткнул носом. Мешок при всех лопнул, купчина со своим мешком-телёнком полдня кровь пил, и выходило, что без единого мешка и клеймёных гирь торговля у них не торговля, а балаган. Труднее было с людьми. Рубить амбар и шить мешки даром никто не обязан, а за плату деревенские пойдут со скрипом, потому что брать деньги с соседей тут считалось стыдным. Тимка покрутил это так и сяк и нашёл слово, за которым стыд не живёт. Служба. Мужик за работу на соседа краснеет, а за службу державе спину держит прямо.

А дольше всего он простоял над высевками.

Гора выросла за день ему по плечо, и завтра вырастет вторая, но скотники брать её не спешили, сколько ни расписывай им привесы. Тимка их понимал. Он сам бы на их месте не поверил, потому что мужику слово — ветер, мужику показать надо. И тут, как нарочно, вспомнилось сашкино наставление с крыльца, перед самым отъездом, про упрямых мельников.

Ты приехал не спорить, ты приехал показать, сказал тогда Сашка. Поставь два хлеба рядом и уйди пить квас.

Со скотниками выходила та же наука, только хлебом тут был подсвинок. Купить своих, кормить высевками на виду у всей округи, и к осени пусть округа сама сравнит своего борова с их откормленным. Серебро на это лежало в сенях, но трогать его было боязно. А ну как падёж, а ну как не пойдёт привес, дед заест до костей, и перед Сашкой краснеть. Тимка пожевал губу и решил, что пробовать будет малым числом, с десяток голов. Малая проба дешевле большого спора.

Оставалось ещё что-то, краем, про сам бугор. Строить-то строят, а земля под бугром…

Додумать он не успел, потому что на угоре заскрипело. Пахом вернулся.

Холста он привёз целый тюк, готовых мешков три десятка, весы с клеймом и гири, за которые ручался уездный весовщик. Тимка оглядел добычу, кивнул и сказал то, что собирался сказать с полудня.

— Распрягай. Вечерять будем у тебя, и думать будем у тебя, потому что до завтра это всё не ждёт.

В избе собрались впятером, но Лукерья Пахомовна сперва накормила всех щами, потому что совет на пустое брюхо у неё в избе был делом невозможным.

Ели быстро. Даже дед, любивший за столом степенность, нынче работал ложкой по-молодому, и по этой общей спешке Тимка видел, что людей не надо раскачивать. День всех прокатил так, что каждый сам понимал, зачем позвали.

— Ну, — сказал Пахом, отставляя миску. — Сказывай, Тимофей. С чего начинать станем?

— С того, что завтра утром очередь встанет длиннее нынешней. — Тимка отодвинул огарок на середину стола. — Слух расходится кругами, как по воде, и каждый день будет шире. Это счастье, только счастье надо успевать разгребать. Я за день насчитал четыре узких места, и все четыре надо обговорить, чтобы завтра расшивать руками. Говорю по порядку, а вы меня бейте, где я в деле дурак.

— Побьём, — пообещал дед. — Говори.

— Первое. Мука лежит по сеням и под навесами, а ей нужна крыша. Амбар, большой, с настилом от земли, чтобы продувало понизу. Ставить начинаем завтра.

— На бугре, при дороге, — сказал Пахом сразу, потому что думал об этом, видать, с утра. — Сухое место, воз подогнать удобно, и от реки повыше.

— От реки повыше, это верно, — дед пожевал губами. — Только настил подымай на локоть, не меньше. Мука дышит, ей снизу воздух нужен. И щели в венцах не конопатить наглухо, пусть тянет.

— Вот ты и будешь принимать работу, раз понимаешь. Рубить — Данила десятником, людей сам наберёт. Плата подённая, деньгами, по субботам.

Данила заёрзал на лавке.

— Тимофей, это как же. За своё, за деревенское, да деньги брать. Мужики засмеют, скажут, Данила с соседей шкуру дерёт…

— А ты им объясни, что амбар не деревенский. — Тимка глядел на него спокойно. — Амбар синдикатский, под казённую муку, и рубишь ты его не соседу, а державе. Это служба, Данила. За службу платят везде, от гридня до писаря, и только дурак служит за спасибо. Кто засмеёт, пусть приходит ко мне, я ему посчитаю, сколько его смех стоит.

— Служба, — повторил Данила медленно. Слово было уважительное, и легло на душу как надо. — Ну, коли служба…

— Второе. Мешки и мера. — Тимка повернулся к Лукерье. — Холст приехал, и с завтрашнего дня нам нужна швейная артель, чтобы шить мешок единой меры. Возьмёшься собрать?

— Да хоть нынче кликну. — Лукерья даже руками всплеснула. — Шесть дворов сядут, не вставая. Токмо, Тимофей, плата бабам тоже пойдёт? А то мужикам, вишь, служба, а бабам, как всегда, спасибо?

— С мешка платить буду, сколько сшила, столько получила. И Марью-вдову к тебе старшей по знаку. Пусть на каждом мешке выводит углём колесо и колос, я ей покажу как. Товар наш должен иметь лицо, чтобы в столице спрашивали не белую муку, а ту, что с колесом.

— Ишь ты. — Дед хмыкнул в бороду. — Колесо и колос. Складно.

— Третье про меру. С завтрашнего дня продаём на вес и взвешиваем при купце. Пахом Ерофеич у весов старшим. А то нынче один купчина мне до вечера доказывал, что его мешок и есть правильная мера, а мешок у него, между прочим, с телёнка.

Посмеялись. Тимка переждал смех и выложил четвёртое, ради которого, по чести, и собирал совет.

— Теперь высевки. Гора у стены выросла мне по плечо за один день, а завтра будет две горы. Скотники брать не спешат, и я их понимаю. Кто им доказал, что с высевок скотина жиреет? Никто. Слово моё против их привычки, а привычка у мужика крепче железа.

— Так куда ж их? — Пахом нахмурился. — В реку не выкинешь, грех. Свиньям раздать задаром?

— Задаром у нас ничего не ходит. — Тимка качнул головой. — Сделаем так. Серебро у нас оборотное есть, задатки купеческие лежат. Берём часть и скупаем по дворам подсвинков, бычков тоже можно. Ставим свой скотный двор и кормим высевками,