Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Боярин, там на словах ещё велено…

— За столом скажешь. Пошли.

— Так письмо же… Срочное же…

— Письмо четверть часа подождёт. А ты, если сейчас не сядешь, свалишься, и придётся мне читать его над твоим телом. Шагай давай.

В общей зале догорал вечер. Проезжие допивали своё у окна, наши сидели вперемешку с чужими возчиками, и Ждан по четвёртому кругу рассказывал кому-то про соль. Я усадил Лёньку в угол потише и кликнул хозяина. С ужина нашлась уха, нашлась каша с салом, и квас у него был свой, ядрёный. Хозяину я велел ещё баню для парня не остужать, а постель стелить здесь, внизу, где теплее.

Пока Лёнька хлебал первую миску, сверху сошёл Всеволод. Глянул на парня, на меня, спрашивать ничего не стал и молча сел напротив. Он такие приезды читал не хуже моего.

Рассказывал Лёнька с набитым ртом, и выходило у него живо.

Про муку, белую до того, что свет сквозь неё идёт, и про то, как деревня крестилась в дверях мельницы. Про деда Велишку, с которым Тимка сначала поругался, а потом они дело поставили. Про Фрола Акимовича, что приехал с харчевым обозом поглядеть на позорище, а уехал от белых сусеков с лицом серым и напоследок пообещал скорую встречу. И про совет при лучине, после которого Тимофей поднял деревню скупать зерно.

— А меня снарядил на заре. — Лёнька дочистил миску и сел прямее. — Я как выезжал, у весов уже первый воз стоял. На словах велено так. Стоим крепко. Подмоги не просим. Просим обоз.

— Доклад принят. Доедай кашу.

И я достал письмо.

Писал Тимка, как говорил, без кружев, и десять строк я прочёл быстро. Мука поставлена, выход добрый, образцы при гонце. Дед Велишка в деле, мельница его, голова светлая. Колычев от своих мельниц отказал сам, а теперь грозится через сына. Решили они работать без Колычева. Зерно скупают, муку продают, на то просит обоз поскорее и серебра под оборот.

Подмоги не прошу. Стоим крепко.

Хороший ход, в такой ситуации. Правильный ход и наглый до одурения. Моя школа.

А ниже подписи стояла ещё строчка, и её я перечитал трижды.

«Хлеб тут уже хвалят. Приезжай попробовать сам».

Раньше этот пацан дрался в подворотне за пригоршню муки. Теперь он мукой объявлял войну боярскому роду и просил у меня не выручки, а подвод под товар. Я сидел над десятью строками, и внутри у меня стояла распирающая гордость, какой не дала мне в этом мире ещё ни одна грамота.

— Образцы же! — вспомнил Лёнька и полез в суму.

Четыре холщовых мешочка легли на стол. Я развязал верхний, поднёс ближе свечу. Мука стекла с пальцев дымом, и огонёк просветил струйку насквозь. Я растёр щепоть у уха и послушал, как она скрипит. Лизнул. Помол шёл ровный, сеяно было чисто, без отруба и без горечи, а сладость стояла пшеничная, какой я в этом мире не встречал ни разу. В столице такой муки не было. У южан, подозреваю, тоже.

— Дай-ка. — Всеволод забрал у меня письмо и прочёл его, против обыкновения, медленно. Потом разгладил листок ладонью. — Та-ак. Вот, значит, что у нас началось… Колычев. А я всё ждал, кто первым решит, что лист — бумага. Думал, кто покрупнее решится. А оно вон откуда вылезло. С мельниц.

— Торговая война, государь. Самая обыкновенная.

— Обыкновенная. — Он побарабанил пальцами по столу. — Только у твоего пацана против целого рода — дед, деревня да три кольчуги. Хочешь, грамоту отпишу? Одну малую грамоту, и Колычев твой к утру шёлковый станет, со всеми сыновьями.

— Не хочу.

— Знал, что откажешься. А всё ж послушаю почему.

— Потому что тогда Синдикат встанет на страхе, а страх — товар скоропортящийся. Торговую войну надо выигрывать торгом, чтобы округа видела, чем кончается поход против Синдиката. Тогда второй желающий сам не родится. — Я убрал письмо за пазуху. — И потом, государь. Там мой пацан. Я его учил. Дай поглядеть, чему выучил.

— Поглядеть. Издаля?

— Зачем издали. — Я поднялся. — Утром свернём, съездим, глянем, раз просит. У Стрешнева его травы сто лет росли, ещё постоят. А Тучкову отпишу сей же час, гонца Радко снарядит. Пусть гонит в Замошье обоз под муку, и серебро под скупку пусть с обозом едет. Тимофей просил подводы — будут ему подводы. Раньше, чем он ждёт.

— А сам, выходит, следом.

— А сам следом. Лёнька, слышишь меня? Отоспишься — поедешь при караване, дорогу покажешь.

— А Тимофею чего передать? — Лёнька уже клевал носом, но службу помнил, хоть и не дошло, что мы с ним поедем. — Он же спросит, чего на словах.

— Ничего на словах. Я сам скажу. Иди мойся, и спать ложись.

* * *

Ночью мне не спалось.

Я вышел на крыльцо с белым мешочком, сыпал муку с ладони на ладонь и слушал её морозный скрип в тёплой майской темноте. Про Тимку не думалось, за Тимку я был спокоен. Думалось про Колычева.

Я этого мужика видел на Совете. Жёсткий, цепкий, из тех, кто кивает только когда ему выгодно. Лист он брал с лицом хозяина, который прикинул барыш и уже всё решил.

Но вот взял и развернулся на пол дороги, стоило до дома доехать. Сперва отказал моему сыну. Потом дал пацану дедову рухлядь. А когда из рухляди потекло белое золото, вынудил Тимку начать воевать. Причём воевать всерьез, потому что я прекрасно понимал, что скрывается за таким письмом.

С огнём решил играть Аким Захарович. Так дела не делаются. Если ты взялся за дело, так будь добр следовать уговору. А так как ты поступил, только поганые дельцы поступают.

Да еще и парня кошмарить решил. Нашел с кем воевать.

Вот и ответишь мне за это всё, Аким Захарович. И, может быть, я тебе даже ничего не сломаю.

Разбудил Тимку не петух, а скрип.

Скрипело на угоре, скрипело у запруды, скрипело, кажется, по всей замошинской дороге разом. Он вышел на крыльцо с рубахой в руках — и застыл. Возы стояли от мельницы до поворота. Вчерашняя очередь против нынешней была так, детская игра, потому что за ночь к весам съехалась, похоже, половина волости, и хвост всё рос, потому что с угора, из