Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Кря.

Очередь за дверью смотровой издала сдавленный общий звук. Кот посмотрел на всех с достоинством, умылся и крякнул ещё раз, для закрепления.

— Вторую неделю, — дама была на грани слёз. — Сначала я думала, показалось. Потом соседи начали спрашивать, не завела ли я утку. Он же породистый, у него подражательный контур, он раньше телефон мой передразнивал, дверной звонок… А теперь только это. Мы на даче месяц жили, у пруда…

Картина собралась на слове «пруд». Подражательный контур эфирной линии, гибкая и капризная штука, настраивается на самый частый и громкий сигнал среды. Месяц под окнами крякал утиный митинг, и контур, недолго думая, признал уток эталоном. Эмпатия подтвердила диагноз в лицах:

«…кря… то есть мр-р… нет, кря… я так теперь разговариваю, что не так?..»

Сам пациент проблемы не видел. Проблему видели дама, соседи и, судя по лицу за стеклом двери, вся моя очередь.

— Заболевания здесь нет, — успокоил я. — Есть привычка. Контур переучился, переучим обратно. Рецепт такой: полная изоляция от уток, никакой дачи месяц. Дома с ним разговаривать как можно больше, спокойным голосом. И включайте ему записи: кошачье мурлыканье, час утром, час вечером. Через две-три недели контур перенастроится на законный эталон.

— Записи… мурлыканья? — переспросила дама.

— По рецепту, — подтвердил я и, не дрогнув, вписал в бланк назначений строку, которой в моей практике ещё не было: «Аудиотерапия, кошачий профиль, 2 ₽/д».

Дама ушла утешенная, с бланком и с котом, который на прощание крякнул очереди «до свидания». Тысяча сто за приём легли в кассу, и Ксюша, пробивая чек, держалась героически, до самого щелчка ящика. Только потом, когда дама ушла, она рассмеялась.

Следом сдавали объект монтажники. Камеры смотрели на оба входа и в новое крыло, датчики стояли по периметру, отдельный контур охватывал дверцу за стеллажом, тревога выводилась на пульт и на три телефона. Я подписал акт и доплатил остаток, монтажники уехали, оставив на стойке планшетку с мониторами.

Возле мониторов немедленно объявился Феликс. Он обошёл планшетку по периметру, изучил картинки со всех камер, потребовал объяснить, «какой сектор какая позиция кроет», и, получив объяснения, распушился до состояния глубокого служебного удовлетворения.

— Теперь пусть сунутся, — произнёс он с интонацией начальника противовоздушной обороны, принявшего новый локатор. — Наблюдение сплошное, мёртвых зон нет. Оборона встала, товарищ главврач.

Оборона встала за сутки до чужого наступления, и символичность этой хронологии я оценил.

Вечером, по закрытии, я сделал звонок. Рабочий, давно висевший на мне долгом.

— Ирэна Львовна? Покровский. Звоню по вашему переосмотру, готов принять пару на независимый осмотр, давайте согласуем дату… Да, полный протокол, с заключением… Нет, аукционная гильдия здесь ни при чём, вы просили независимого, вы его получите.

Дату согласовали сразу, Штерн вела дела с той же скоростью, с какой оценивала экстерьеры. А потом, уже прощаясь, я добавил, тоном человека, делящегося соседской новостью:

— К слову, Ирэна Львовна, у нас тут напротив открывается любопытное заведение. «Эволюционариум», центр селекции. Заявляют собственные авторские линии молодняка и стимуляцию эволюции под ключ… Да, именно так и написано, авторские линии. Открытие завтра вечером, город гудит.

Пауза на том конце провода была короткая, но я ее слышал. Такая пауза бывает у зверя, когда он встаёт в стойку, тело уже замерло, а решение уже принято.

— Авторские линии, — повторила Штерн голосом, от которого у меня по проводу пошёл холодок. — Из ниоткуда. Как интересно живёт наш рынок, Михаил Алексеевич. Благодарю за новость. Возможно, увидимся раньше согласованной даты.

Последовали гудки. Я убрал телефон и постоял, прислушиваясь к собственной совести. Совесть молчала, всё сказанное было правдой, звонок был долгом, а свои выводы Ирэна Львовна делала бы с любым источником. Первая фигура пошла на доску сама.

Запрос Денисова ушёл в надзор ещё днём, заказным, с описью вложения, и уведомление о вручении уже висело в отслеживании. Диспозицию на завтра я объявил перед закрытием, при всех:

— Мы с Кириллом завтра вечером отбываем на два часа по соседскому приглашению. Клиника работает штатно. По медицинской части за старшего остаётся Екатерина Андреевна, по всему остальному, как всегда, Ксения и Любовь Степановна.

Запись на завтра, по докладу Любови Степановны, стояла плотная, «людей полно, деточка, шестнадцать душ, и все со зверятами, я уж утрамбовала по-людски». Приём предстоял боевой, и это тоже было к лучшему, занятая клиника выглядит убедительнее любой демонстративной скуки.

Смолина, услышав про «за старшего», прищурилась, привыкшая, что самого нового сотрудника не оставляют за старшего на второй неделе. Открыла планшет, сделала пометку, закрыла. Вопросов не задала, и от этого её «есть, Михаил Алексеевич» прозвучало содержательнее любого допроса.

А я, глядя, как она собирается домой, докручивал последнюю мысль плана, ту, которую не выносил на доску. Если завтра на их сцене случится сбой, то в их зале, среди фуршета и золочёных клеток, совершенно случайно окажется врач. Один-единственный на всё заведение.

И это будет самый полезный гость их праздника.

Вечерний обход я делал в тишине, которую не хотелось нарушать.

Стационар дышал покоем. Пуховик лежал у фальшстены, на посту, и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы отметить моё прохождение и закрыть обратно.

Кролик, оставленный на ночь после капельницы, спал в лотке, нырнув в собственный хвост, снаружи торчал нос, и помпон мерно вздымался в такт дыханию.

Из-за фальшстены шло тепло, сильное, спокойное, и ладонь, приложенная к стене, чувствовала его через гипсокартон. Пуховик уже вырос, и это не причиняло ему неудобств.

Паскаль в клетке досматривал, судя по подёргиванию лап, охотничий сон, и цвет его во сне гулял по мирным травяным оттенкам. Шипучка в своём боксе завернулась клубком поверх обогревательного камня.

Все мои спали. Всем моим ничего не грозило, сегодня.

Я погасил стационар, прошёл в тёмную приёмную и встал у окна.

Через улицу горело золото. «Эволюционариум» сиял всеми буквами, подсветка обводила каждый завиток, и за витринами двигались фигуры, там домывали полы, раскатывали по ступеням ковровую дорожку, заносили последние коробки. У врагов всё было готово, готовность светилась на всю улицу.

Я стоял в темноте и перебирал фигуры. Штерн придёт, стойка сделана, зубы она смотреть умеет. Запрос вручён, бумага лежит и жжётся. Витрины будут, демонстрация будет, публика с фамильярами будет.

Мы не сделали ничего, кроме трёх звонков и одного письма, и завтра нам останется самое трудное, прийти, улыбаться и не