Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
— А тесты чьи? — спросил я между делом, тоном праздного гостя.
— Собственная лаборатория центра! — просиял тот. — Полный цикл, все документы!
Собственная лаборатория, тесты самим себе, документы от самих себя. Замкнутый цикл, идеально глухой снаружи.
Публика у витрин ахала. Я подошёл ближе, встал в общий ряд и сделал то, ради чего пришёл, приоткрыл эмпатический канал. На щёлочку, на самый минимум, как приоткрывают дверь в палату.
«…где мама… где мама, тут стекло…»
«…больно было… укол, потом не больно, только спать…»
«…купи меня… кто-нибудь… купи меня, тут стекло со всех сторон…»
Я стоял с бокалом в руке, смотрел на золотую витрину и слушал. Звук шёл, и он был плохой, но хуже содержания было качество, голоса доносились глухо, смазано, будто между мной и зверятами лежал толстый слой ваты. На аукционе Гольдмана, в его демонстрационном зале, молодняк звучал в канале звонко, до боли ясно. Здесь звук вяз.
Седация, спокойный товар лучше продаётся? Возможно. Или то, о чём думать не хотелось, полировка каналов, та самая алхимия, которой на аукционе глушили микротрещины. Через стекло, с трёх метров, не разбирал даже я.
Канал я закрывал с усилием, детские голоса из-за стекла имеют свойство цепляться за края. Плечи пришлось расправлять отдельной командой, лицо, отдельной.
Дальше я стал работать глазами. Глаза нашли своё быстро, блеск. Шерсть у зверят в витринах лоснилась ровно, сплошным зеркалом, от носа до хвоста, и от холки этот блеск не ложился волной, как ложится у здорового зверя при движении.
Он стоял на шерсти плёнкой. Аукционный маркер полировки, первый пункт из учебника, который я сам же и написал в прошлой жизни.
Сказать об этом вслух я не мог никому. Ни гостям, ни халатикам, ни даже даме рядом, восторженно выбиравшей ячейку взглядом. Любое моё слово здесь весило ровно одно, конкурент через дорогу поливает чужой товар. Чёрный пиар от заинтересованного лица, и никакая экспертиза задним числом этого клейма бы не отмыла.
Я отошёл от витрины с самым светским лицом, на какое был способен. Бокал в моей руке остался полным.
Денисова я нашёл там, где и рассчитывал, у стендов с оборудованием.
Процедурные модули стояли на подиуме в центре зала, капсула под прозрачным куполом и мониторные стойки при ней, всё в золотых шильдиках и мягкой подсветке. Кирилл ходил вокруг с бокалом, который забыл держать ровно вертикально, и взгляд его работал в режиме описи.
Я встал рядом. Денисов, не поворачивая головы, заговорил тихо, на самом выдохе:
— Михаил Алексеевич, смотрите, капсула, стенд стимуляции, полный контур, узнаю компоновку, это дорого и это всерьёз. Мониторинг, три стойки, каналы Ядра, телеметрия, всё честно, всё пишется. А теперь найдите мне на этом подиуме реанимационный контур.
Я посмотрел. Подиум сиял. Капсула, мониторы, шильдики.
— И взгляните на шильдик, — он повёл бокалом в сторону капсулы. — «Изготовлено по индивидуальному заказу». Ни производителя, ни серии, ни сертификационного номера. У серийной техники такого класса паспорт толще Библии, а тут табличка как на сувенире.
Он сделал небольшую паузу, чтобы я тоже внимательно посмотрел на случай, если что-то ещё замечу.
— Его нет, — сказал Денисов. — Совсем. Ни дефибриллятора Ядра, ни аварийного гасителя, ни даже штатного места под них, сплошная компоновка, туда ничего не воткнёшь. Понимаете, что это? Это операционная без кислорода. Они собираются разгонять живые Ядра на публике и физически не предусмотрели, что что-то может пойти не так. Не сэкономили, Михаил Алексеевич. Не предусмотрели. В проекте.
Это шокировало даже меня. А я видел всякое.
У меня в голове от его слов начали крутиться тревожные мысли, а я молчал, пытаясь осознать, что приём только начался и впереди ещё ждёт презентация.
— И вот ещё, — Денисов открыл на заложенной странице каталог, взятый со столика. — Прейскурант программ. «Стимуляция эволюции, базовый курс» от девятисот тысяч. «Индивидуальная программа с гарантией результата», цена по запросу. Михаил Алексеевич, «гарантия результата» в применении к живому Ядру. Это же… это как гарантировать погоду.
Он наконец повернулся ко мне, и лицо у него было как на защите чужой, очень плохой диссертации.
Ответить я не успел, через зал, над головами, мелькнула серебряная стрижка.
Ирэна Львовна Штерн шла вдоль витрин, как таможня вдоль подозрительного груза, не торопясь, по одной ячейке. И перед каждой ячейкой её сопровождающий халатик усыхал на глазах.
Вопросы долетали до нас обрывками, и обрывки были прекрасны: «Линия? Полное название линии, молодой человек, авторская, это прилагательное. Производитель? Родословная до третьего колена, будьте любезны, я подожду».
Халатик потел и бегал за старшим халатиком, старший потел и бегал за администратором. Штерн ждала у витрины. Её выдержке можно было позавидовать.
Поверх зала она поймала мой взгляд, немного подержала его и опустила веки, коротко, на четверть кивка. И вернулась к допросу.
Фигура стояла на доске и играла сама, в полную силу.
Вторую фигуру я нашёл у дальней колонны.
Антонина Викторовна Комарова стояла с бокалом шампанского, по-хозяйски, так обычно стоят на мероприятии, куда приглашены не в первый раз, и смотрела на зал поверх бокала.
Наши взгляды встретились через головы гостей и разошлись, не задержавшись, но за это мгновенье между колонной и мной прошёл весь непроизнесённый разговор целиком.
К Комаровой подошёл администратор из старших халатиков, наклонился, сказал что-то на ухо, она выслушала, не меняя лица, и кивнула ему по-свойски. Администратор отбыл. Бокал в её руке был полон, на этом празднике не пили мы двое, и эта симметрия мне сильно не понравилась.
Ни слова не было сказано вслух. Всё, что нам было друг другу сообщить, уже сказало заказное письмо и лежало теперь у неё в отделе под входящим номером.'
* * *
Ксюша в двадцатый раз за вечер сказала себе, что всё идёт хорошо, и в двадцатый раз не поверила.
Работы было по горло, и хорошо. Шестнадцать записей отстрелялись почти без сдвигов, Екатерина Андреевна вела приём с размеренностью метронома. Не ускоряясь, не запаздывая, и от этой размеренности успокаивались даже самые дёрганые владельцы.
Любовь Степановна цементировала очередь одним присутствием, очередь сидела при ней, пила водичку и не смела шуметь. Саня носился между стационаром