Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

«Всё просто, зачем усложнять?» — заключил я мысленно, и решение сложилось, как узор в калейдоскопе. — «Надо сделать ей пару-тройку бронзовых перстней: „Ловкость +3“, „Сила +3“ и „Выносливость +3“.»

Ловкость — для точности стрельбы, для бесшумного движения, для быстрой реакции. Сила — для того самого натяжения тетивы, для ношения снаряжения, чтобы в случае чего она могла постоять за себя не только умом, но и телом. Выносливость — и так понятно. Да и в быту пригодится: дров нарубить, ведро с водой поднять.

Лома для этого нужно не так много: три массивных, но изящных перстня. Нужно еще вставить в них небольшие, но красивые камешки яшмы, которые мы находили у речки — кроваво-красный для силы, солнечно-жёлтый для ловкости и какой-нибудь для выносливости. Это будет не только волшебный предмет, но и красивое украшение, сделанное специально для неё.

Для зоркости же я сделаю ей еще одну бронзовую заколку на «+4 к зоркости».

Я встал, подошёл к ящику с ломом. Внутри лежала груда тёмных, потускневших предметов, ждущих второго шанса. Скоро, под жаром моей печи, они снова станут чистым металлом. А из этого металла родится не просто подарок: родится новый надежный союзник. А это, возможно, самый ценный ресурс, который у меня есть.

Я улыбнулся. Работа предстояла приятная.

…

Переплавка лома шла куда проще и чище, чем возня с рудой: на порядок проще. Не было едкой пыли, в сотни раз меньше шлака, металл был однороднее. Да и мой опыт, подкреплённый зачарованными перстнями, теперь позволял работать точнее. Формы для отливки новых перстней я вырезал в мягком камне тщательнее, добиваясь не грубой массивности, а некоторой изящности, чтобы они подошли девушке. Три перстня: каждый с аккуратной гнездовой оправой для вставки. И ещё одно — закрепка похожая по стилю к той новогодней заколки, но с другим камнем и иной меткой.

Они лежали теперь передо мной, развёрнутые на замше. Три бронзовых перстня со вставками из яшмы: кроваво-красный (сила +3), солнечно-жёлтый (ловкость +3) и глубокий зелёный с рыжими прожилками (выносливость +3). И заколка — ажурный бронзовый цветок, в сердцевине которого сиял тот самый «звёздный» густо-синий осколок, мерцающий внутренним светом (зоркость +4). Тот странный камешек я всё же рискнул использовать для этой заколки, предмета менее критичного, чем оружие или кольчуга. Его природа оставалась загадкой, и заряжался он как-то нехотя и странно, но он выглядел… подходящим. Синий, глубинный, как ночное небо. Для зоркости — в самый раз. Тем более, что более нормальных и подходящих камней у меня попросту не осталось.

…

Утро дня рождения Ани выдалось непривычно тёплым и сырым. Воздух густо пах влажной землёй, тающим снегом и первыми, едва проклюнувшимися ростками. Мама с самого рассвета хозяйничала у печи: в избе стоял невероятный аромат сдобного теста, мёда и печёных яблок с корицей. Аня, именинница, ходила чуть смущённая, в своём лучшем платье (подарок мамы на ее день рождения): простом, но чистом, с аккуратно вышитым у ворота мелким цветочком. Её каштановые волосы были убраны в тугую, гладкую косу.

Я сидел за столом, держа в руках небольшой, тщательно завёрнутый в мягкую замшу свёрток. Внутри лежало то, над чем я корпел всю прошлую неделю, используя выплавленный из лома металл. Отец тем временем, отложив в сторону утреннюю трубку, негромко проговорил, глядя на меня:

— Знаешь, сынок… Тарас-то не просто так взялся вас учить. Честно признаться, это я к нему сходил, попросил. Думал, что так будет правильней. Не держать тебя в неведении, а… подготовить. Научить видеть опасность, а не бежать от неё с закрытыми глазами. И Аню по итогу…

Я кивнул, это не было неожиданностью. Толковое решение: забота выражалась не в пустых запретах, а в том, чтобы дать инструменты и научить ими пользоваться. Это было мудрее и… честнее. И я был благодарен отцу за эту честность.

— Аня, — сказал я, когда чаепитие перешло в фазу неторопливых разговоров. — Это тебе.

Она взглянула на свёрток, потом на меня: в её глазах зажглось любопытство и та самая детская радость, которая так редко пробивалась через слой взрослой серьёзности.

Разворачивая замшу, она замерла. Бронза под лучами «солнца», пробивавшегося в окно, отливала тёплым, почти золотым светом. Не один, а целых четыре подарка: камни яшмы играли цветами: красный, как закат, жёлтый, как первый весенний луч, зелёный, как молодая хвоя. А заколка… она просто заворожила её. Аня осторожно взяла её, поднесла к свету.

— Это… тот самый камень? — прошептала она.

— Тот самый, — подтвердил я. — Для зоркости.

Потом я объяснил: спокойно, без пафоса:

— Этот, — я указал на красный, — добавит тебе силы, чтобы лук натягивать было легче, чтобы рюкзак не тяготил. Этот, — на жёлтый, — ловкости, чтобы двигаться тише, стрелять точнее, уворачиваться, если не дай все боги придется. А этот — выносливости, чтобы не выдыхалась в долгом походе. А заколка… она должна помочь тебе видеть то, что скрыто: заметить след, угрозу, интересный камень издалека.

Родители молчали. Мама смотрела то на подарки, то на меня, и в её глазах боролись гордость и материнская тревога. Отец оценивающе кивнул: он понимал практическую ценность.

Аня же не стала ждать. Она тут же надела перстни: красный на указательный палец правой руки, жёлтый — на средний, зелёный — на безымянный. Бронза, тёплая от рук, плотно села на её пальцы. Заколку она аккуратно вплела в косу у виска. Синий камень мерцал в её волосах, как крошечная забытая звёздочка.

И сразу же произошло еле заметное глазу: её осанка точно слегка изменилась. Она не стала мускулистой великаншей, но её плечи распрямились будто сами собой, движение стало чуть более собранным, уверенным. Она подняла взгляд, и её глаза, всегда внимательные, стали казаться ещё более проницательными, будто она видела не только предметы, но и их суть, тени, отблески.

— Я… я чувствую, — сказала она, сжимая и разжимая кулак, глядя на него с изумлением. — Как будто… лёгкость какая-то в теле.

Потом она встала, подошла к тяжёленному дубовому сундуку, который обычно сдвигала с трудом. Взялась за железную скобу, наклонилась и приподняла его край на пару вершков от пола, прежде чем осторожно опустить. Её глаза расширились от изумления.

— Раньше… даже не шелохнулся