Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

— Теперь смотрите, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Дышать ровно. Ноги ставь так, чтобы не хрустнула ветка. Поднять лук, натянуть тетиву — всё одним движением, плавно. Глазами — не на саму цель, а чуть дальше, на точку, куда полетит стрела. Ветер считай. И запомни: как только отпустил тетиву — уже не важно, попал или нет. Важно — не дёрнуться, не выдать себя, если промахнулся. Готовь следующую стрелу или отходи, но без суеты.

Он замер. Его фигура, казавшаяся такой грузной в избе, теперь стала частью леса: неподвижной, сосредоточенной. Даже дыхание не шло паром. Щелчок тетивы прозвучал неожиданно резко. Стрела исчезла в зарослях молодого ельника. Тарас не побежал смотреть. Он медленно опустил лук, перезарядил его и выстрелил ещё раз, в другую сторону, почти не целясь.

Только потом мы пошли собирать добычу. Два зайца-беляка, почти неотличимые от снега, если не считать тёмных кончиков ушей. Стрелы вошли чисто, сбоку, за лопатку. Смерть была, как он и говорил, быстрой.

Аня смотрела на тушки без видимого отвращения, но и без восторга. Её лицо было серьёзным, анализирующим. Она задала ещё один вопрос, тихий:

— А как понять, что ты не ошибёшься? Что это не… не мать какого-нибудь зверька, у которой детёныши останутся?

Тарас, потянувшись, чтобы вытащить стрелу, на мгновение замер. Он явно удивился вопросу. Потом выпрямился.

— По времени. Сейчас конец зимы, молодняк уже почти самостоятельный. По следам: если видишь много мелких следов вокруг, значит, тут выводок, проходи мимо. И по животу: у кормящей самки он другой. — Он взглянул на неё. — Ошибки бывают. Егерь, который говорит, что не ошибался никогда, — врун или дурак. Но учиться надо, чтобы их было меньше.

К вечеру, когда длинные тени от сосен легли на розовеющий от заката снег, мы вышли к краю леса, где стоял низкий, приземистый домик Тараса с закопчённой трубой. Мы шли молча, уставшие, но с странным чувством удовлетворения. На плечах у охотника болталась связка с двумя зайцами.

Воздух уже не щипал щёки, а лишь прохладно ласкал. Снег подтаивал с едва слышным шепотом. Через пару недель, как верно заметил Тарас ещё утром, начнётся настоящая оттепель, и лес заговорит совсем другими голосами. Но сегодня он говорил с нами языком следов, тишины и одного точного выстрела. И мы, кажется, начали кое-что понимать, особенно Аня.

Апрель пришёл с тихим шипением. Тихим, потому что леса ещё молчали, но под ногами всё уже пело, скрипело и плакало. Снег, ещё вчера лежавший плотным, слежавшимся саваном, превратился в ноздреватую, пористую массу, пронизанную ручейками. С крыш капало размеренно, как тиканье гигантских водяных часов, а под ногами хлюпала липкая, холодная каша из полуснега-полугрязи. Слякоть была отвратительной: она засасывала валенки, брызгала грязью на штанины и наполняла воздух сырым, затхлым запахом размокшей земли и прелой прошлогодней листвы. Но это был знак жизни. Зима сдавалась.

Я заработал новый, блестящий серебряник, помогая отцу с заказом на резные ворота для амбара зажиточного соседа. Работа была тонкая, кропотливая, но спорилась благодаря перстню отца и моему собственному, уже отточенному глазомеру. Этот серебряник означал не просто монету, он был ключом к целой груде медного и оловянного лома, который теперь был мне доступен. Как уже было сказано: новость о том, что рыжий Яр меняет серебро на старый, никому не нужный хлам, уже давным-давно облетела всю деревню. Для них это была невиданная удача: избавиться от поломанных медных тазов, окислившихся подсвечников, треснувших оловянных ложек и прочей рухляди, копившейся на чердаках годами, да ещё и получить за это звонкую монету! Для меня же это означало сырьё и гораздо больше, чем с сотни медяков.

Даже родители включились в этот своеобразный «квест». Мама, возвращаясь с посиделок, могла принести медную пряжку от старого пояса, которую ей отдала соседка. Отец, чинивший кому-то крышу, находил под ней окислившийся бронзовый гвоздь или обломок жести. Всё это аккуратно складывалось в ящик в моей баньке-мастерской. Я чувствовал себя алхимиком, превращающим забытый хлам в потенциал. Правда, с горечью понимал, что деревня — не бездонная кладовая. Очень быстро, я уже выжал из неё почти всё, что мог. Остались только нужные и рабочие вещи, которых деревенские просто так не отдадут. Скоро придётся думать о новых источниках.

Но сейчас передо мной стояла иная, приятная дилемма: на что пустить свежедобытый лом в первую очередь? Вариантов было два, и они тесно переплетались.

Скоро, в середине месяца, у Ани день рождения. Я чувствовал себя обязанным сделать ей что-то стоящее. Не просто безделушку, а что-то настоящее, полезное, что говорило бы о моей благодарности. Она ведь не просто жила с нами — она стала частью дома, незаменимым помощником, моим верным партнёром в поисках материалов.

И одновременно, вторая задача: чтобы уверенно ходить за ресурсами дальше по речке, в места, где зимой видели волка, мне нужно было усилить либо себя, либо… А вот тут и крылось решение.

Оно буквально лежало на поверхности, стоило лишь взглянуть на мою званую сестру. После той истории с Тарасом она словно переродилась. Теперь она уже безапелляционно требовала: «Куда ты, туда и я». И я знал, что это не пустые слова: она не отпустит меня одного. Улизну — будет сильно переживать и не дай бой побежит в одиночку на поиски. А если что-то с ней случится?

Так стоит ли тратить силы и драгоценный металл на усиление лишь себя, если рядом будет уязвимое звено? Нет. Гораздо разумнее превратить это «уязвимое звено» в силу. Сделать ей такой подарок, который апгрейднит её, сделает нашу маленькую команду крепче. Убить двух зайцев одним выстрелом.

«Хорошо,» — подумал я, присаживаясь на чурбак у остывшей печи. — «Но что именно?»

Она теперь почти каждый день после хозяйственных дел пропадала у Тараса. Я видел, как она возвращалась уставшая, с покрасневшими от напряжения пальцами, но с горящими глазами. Она училась читать лес, училась тишине, начала тренироваться со старым, лёгким луком егеря. У неё был острый глаз (ещё бы, с её-то восприятием!) и врождённое упорство. Но была и очевидная проблема: сила и выносливость. Лук, даже детский, требует натяжения. Долгая ходьба по лесу с рюкзаком —