Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Он говорил и видел, как слова ложатся куда надо. Корней был мужик честный, но честность у мужика кончается там, где начинается страх за своих. А страх Фрол ему сейчас выложил добротный, со всех сторон обоснованный, и главное — ни в одном слове не соврал. Повернул только как надо.

— И чего ж теперь? — глухо спросил Корней.

— А теперь — хозяйство. — Фрол кивнул на затворы. — Лето сухим обещается. Приспусти затворы и копи пруд. Воду нам беречь надо.

Мельник поглядел на него. Он всё понял, конечно, потому что всю жизнь стоял на этой реке и знал её, как свою ладонь, и знал, что станет с нижним колесом, когда верхний пруд начнёт копить.

— Не по-людски это, Фрол Акимыч, — сказал он тихо. — По реке живём. Сосед соседу воду искони не запирал. Худая слава про такое ходит.

— А по-людски — это как? — Фрол не повысил голоса. — По-людски — это когда у тебя кусок изо рта тянут, а ты стоишь и кланяешься? Я ему худа не делаю, Корней. Я его за стол сажаю. Постоит у него колесо седмицу, остынет парень, посчитает — и сам приедет договариваться, по-доброму, как сразу надо было. Наука переедет на наши мельницы, как по листу положено. Тебе камни перебьют первому, сита поставят, и белую муку будешь давать ты, на законном месте. В гору пойдёшь, Корней. А велишкина рухлядь пусть мелет себе дальше, что намелет, никто у неё не отнимает. Вода только… вода нынче дорогая, потому надо придержать.

Корней стоял, мял запон и смотрел на пруд.

— Семеро у меня, — сказал он наконец, непонятно к чему, и Фрол понял, что дожал. — Ладно. Воля хозяйская… Одно скажи, Фрол Акимыч. Аким Захарыч про то знает? А то сушить соседей — дело памятное, с меня же потом и спросится.

— А ты думаешь, я по жаре для своего удовольствия езжу? — спросил Фрол, глядя ему в глаза.

И опять не соврал ни словом.

— Тогда вот ещё что. — Корней вздохнул, сдавшись окончательно. — Пруд у меня не бездонный. Я затворы придержу, да вода-то прибывает, май на дворе. Через край пойдёт, плотину лизать станет. Ночами сбрасывать придётся, хочешь не хочешь.

— Ночами и сбрасывай. — Фрол уже садился в седло. — Днём держи, ночью спускай, твоё мельницкое дело, тебе виднее. Батюшке я про усердие твоё скажу.

Затворы опускались тяжело, со скрипом, и вода под ними вспучилась, заворочалась и встала. Язык через гребень истончился до нитки. Фрол тронул кобылку и с угора оглянулся один раз.

Не война, повторил он себе. Просто вода. А вода ничья, покуда на твоей земле.

* * *

Дома Фрол расседлывал кобылку сам, как привык с мальчишества, и тут его Степан и подловил.

Брат вывернулся из-за угла конюшни, воровато оглянувшись на двор, и по этой оглядке Фрол сразу понял, что разговор будет не для батюшкиных ушей. Степан вторые сутки ходил, как квашня через край. Его распирало.

— Ну чего? — спросил он жарким шёпотом. — Чего делать-то будем, Фрол? Я ж видал, как ты оттуда воротился. Нас при смердах — носом в грязь, а мы терпим⁈ Вся волость уже языки чешет. Слободской, бают, колычевских с двора завернул, как собак… Давай я съезжу, а? Тихо, ночью, с Прошкой да с Косым. Рухлядь ихнюю по брёвнышку, шелка эти в реку, и пусть он потом мелет чем хочет!

— Съездит он. — Фрол снял седло, не оборачиваясь. — Ночью. С Косым. А к утру вся волость будет знать, чья работа, потому что Косой твой за чаркой родную мать продаст. И станут Колычевы по всему уезду татями ночными. Триста лет рода — псу под хвост, за одну твою ночь. Ты этого хочешь?

— А чего ты хочешь⁈ — Степана аж перекосило. — Сидеть да улыбаться, пока он на нашей земле жиреет?

Фрол повесил седло на жердь, обтёр руки и поглядел на брата. В полутьме конюшни Степан стоял красный, обиженный, большой, и жалко его было почти по-настоящему.

— Сделано уже всё, Стёпа, — сказал Фрол тихо. — Без тебя сделано.

— Чего… сделано? Чего ты сделал-то?

— А вот это не твоего ума. Меньше знаешь — честнее божишься. — Фрол взял его за плечо, по-братски, и плечо под рукой было каменное от злости. — Потерпи седмицу. Просто потерпи, ничего не делай и языком не мели. Через седмицу сам всё увидишь, и смеяться последними будем мы. Понял меня?

Степан сопел. В глазах у него, по-собачьи обиженных, толклось сразу всё: и злость на слободского, и вера старшему брату, и старая, с детства тянущаяся досада, что Фролу опять можно, а ему опять нельзя.

— Вечно ты так, — выговорил он наконец. — Сделано у него. А я, выходит, постой в сторонке, Стёпушка, не замарайся… Я ведь тоже Колычев, Фрол.

— Вот и будь Колычевым. — Фрол хлопнул его по плечу и пошёл к дому. — Колычевы ждать умеют.

У крыльца он оглянулся. Степан так и стоял у конюшни, тёмный в темноте, и смотрел он куда-то поверх крыш, в сторону замошинской дороги. Фролу на короткий миг сделалось не по себе, будто он оставил у конюшни не брата, а печь с незакрытой заслонкой.

Ничего, сказал он себе, поднимаясь на крыльцо. Подурится и остынет. Степан горяч, да отходчив, это у него с детства.

Лоренцо ехал на север второй день и был совершенно, безобразно счастлив.

Счастью не мешало даже то, что ехал он верхом. Кобылка ему досталась смирная, вдумчивая, со склонностью к философии, и за два дня они сработались. Лоренцо говорил, кобылка слушала. Лучшего собеседника у него не случалось с самого отъезда из Вольного Града, потому что говорил Лоренцо много, а слушать его там было уже некому.

— Нет, ты пойми меня правильно, — втолковывал он кобылке, покачиваясь в седле. — Я не жалуюсь. Жаловаться грех. У меня стройка, у меня земля, у меня будет такое дело, какого на этом вашем Севере не видали, да и на Юге со времён сотворения мира. Но скажи мне, подруга, что делать живому человеку, когда всё заказано, всё оплачено и