Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский
У заднего входа отеля стоял неприметный серый микроавтобус с тонированными стёклами и номерами измирской префектуры. За рулём сидел один из менталистов, молодой парень, с коротким ёжиком русых волос. Капитан Балков открыл нам заднюю дверцу, дождался, пока мы сядем, захлопнул и сел на переднее сиденье.
Микроавтобус тронулся. Впереди, в пятидесяти метрах, шла тёмно-зелёная легковушка с двумя агентами. Я видел затылки обоих через заднее стекло машины сопровождения.
Ника села у окна и привалилась виском к подголовнику. Глаза у неё были полузакрыты, и по ровному дыханию я понял, что она пытается задремать, пока тошнота отступила. Первый триместр забирал у неё силы и каждый час сна, урванный в машине, на диване, был маленькой победой.
На первом повороте я посмотрел в зеркало заднего вида.
В зеркале, в трёх машинах позади микроавтобуса, шёл чёрный внедорожник. Массивный, с хромированной решёткой радиатора, державшийся в потоке ровно и уверенно. Профессиональная дистанция. Люди Керим-бея. Два щита лучше, чем один. Секретарь сдержал слово.
Перекрёстная охрана двух империй. Менталисты Серебряного впереди и рядом, бронированная машина Османской дворцовой охраны сзади. Для беспечных молодожёнов в свадебном путешествии охрана была избыточной, и любой, кто следил за нами достаточно внимательно, понимал, что медовый месяц был ширмой. Но Серебряный и делал ставку на это. Радулов должен был увидеть защиту, оценить её и всё равно рискнуть, потому что приманка стоила риска.
Измир остался позади. Дорога пошла на юг, вдоль побережья, и за окном потянулись оливковые рощи, чередовавшиеся с пустырями и редкими посёлками. Солнце поднималось, прогревая воздух, и асфальт впереди подрагивал маревом.
— Что нас ждёт в Эфесе? — спросил я, обращаясь к затылку Балкова.
Капитан повернул голову вполоборота. Светлые глаза мелькнули в зеркале.
— Конспиративная квартира на побережье, — сказал он. — Вас встретит наш местный связной. Дальнейшие инструкции на месте.
— Связной Канцелярии или местный контакт Серебряного?
— На месте, мастер-целитель, — повторил Балков тем же тоном, и я понял, что больше из него не вытянуть.
Ника открыла один глаз, посмотрела на меня, закрыла обратно. Левая рука лежала у неё на животе, поверх ремня безопасности, и пальцы чуть шевелились, поглаживая ткань блузки. Она делала так, когда думала о ребёнке.
Дорога шла ровно. Менталист за рулём вёл молча, не включая радио, и в салоне стояла тишина, нарушаемая гулом мотора и шуршанием шин по асфальту. Оливковые рощи за окном сменились пологими холмами, покрытыми выгоревшей травой, и далеко на горизонте, между холмами и морем, проступали развалины древнего города. Каменные колонны торчали из земли на фоне утреннего неба, и от них тянулись длинные тени.
Эфес.
На моём плече Айла вытянула шею, уши развернулись вперёд, и я почувствовал, как её маленькое тело напряглось. Она смотрела на развалины.
Мне оставалось ждать. Ждать, пока дорога доведёт нас до конспиративной квартиры, пока связной объяснит план, пока Радулов сделает ход.
Ника заснула. Голова её мягко съехала на мое плечо. На другом плече сидела серебристая белка-летяга, невидимая для всех в этой машине, и смотрела на приближающийся Эфес глазами, которые видели больше, чем мои.
Микроавтобус ехал на юг.
Эфес начался с перекрёстка.
Дорога вошла в город, и микроавтобус замедлился, вклинившись в редкий поток повозок и автомобилей. Слева тянулись лавки, крытые полосатыми тентами, справа за низкой каменной оградой стояли жилые дома с плоскими крышами и выгоревшими ставнями. Обычный провинциальный город Османской империи, каких десятки на побережье Эгейского моря, и ничего в нём на первый взгляд не отличалось от Измира или любого другого города, через который мы проезжали.
На второй взгляд отличалось всё.
Я заметил это не сразу. Сначала зацепился за мужчину на тротуаре, и только потом понял, что именно увидел. Мужчина в светлой рубашке и тёмных брюках шёл по тротуару к перекрёстку размеренным шагом. Дошёл до угла. Остановился. Постоял, глядя перед собой, и глаза у него были неподвижными, зафиксированными на точке в пространстве, где ничего не было. Потом он развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл обратно в том же темпе, по тому же тротуару. Лицо у него оставалось пустым.
Взгляд мой проводил его до конца тротуара.
Дальше по улице, у лотка с фруктами, женщина в длинном платке держала в руке апельсин. Апельсин выскользнул из пальцев, упал на мостовую и покатился к бордюру. Женщина смотрела на продавца. Продавец смотрел на нее. Апельсин докатился до водосточной решётки и провалился в щель. Женщина продолжала стоять, и рука её висела вдоль тела, пальцы были разжаты, и ни один мускул на лице не дрогнул. Продавец тоже не пошевелился.
Микроавтобус проехал мимо кофейни с открытой верандой. За столиками сидели люди, четверо или пятеро, и перед каждым стояла чашка. Ни один из них не пил. Они сидели с одинаковой позой, руки на столе, спины прямые, и у двоих я увидел мелкую фасцикуляцию лицевых мышц, ту самую ритмичную подёргивающуюся рябь вокруг глаз и в уголках губ, которую вызывает блокада дофаминовых рецепторов.
Я знал эту картину. Видел её в реанимации, когда пациенту давали слишком высокую дозу нейролептика. Видел в психиатрическом отделении муромской больницы, когда стажировался на втором курсе. Заторможенность, акинезия, утрата спонтанных движений, маскообразное лицо. Экстрапирамидный синдром. Побочный эффект антипсихотических препаратов, подавляющих волю и инициативу.
Только этим людям никто не давал галоперидол.
Айла прижала уши к голове. Серебристый мех встал дыбом вдоль хребта, и я почувствовал, как её когти вцепились в ткань пиджака с силой, которой не ожидал от животного размером с ладонь.
— Здесь порвана ткань астрала, — прозвучал её голос в моей голове, и тон был жёстким, без загадок и ребусов. — Они как будто высасывают волю у всего города.
Ника рядом со мной открыла глаза.
Она проснулась сама, без толчка и без слов, и я понял, что она не спала последние несколько минут, а лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к замедлившемуся ритму города за окном. Она чувствовала сбой раньше, чем могла его назвать.
Ника выпрямилась. Посмотрела в окно. Проводила взглядом старика, который стоял у стены дома, упершись ладонью в штукатурку, и покачивался с пятки на носок с амплитудой маятника. Лицо старика было восковым.
— Илья, — сказала она тихо, и голос её звучал так, когда масштаб становится ясен с первого взгляда. — Они все под нейролептиком. Лёгкая доза, два-три миллиграмма галоперидола или эквивалент. Моторная заторможенность, лицевые фасцикуляции, утрата волевого контроля. Что здесь происходит?
— Побочный эффект моего отца, — ответил я. — Он уже начал работу.
Ника посмотрела на меня, и я прочитал в