Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский

— Заткнись, переросток, — сказал Фырк.

— О-о-о, — протянул кенгуру с интонацией, в которой смешались сочувствие и злорадство. — Дерзкий. Они тут любят дерзких. Помню, привели одного барсука из Тасмании, тоже дерзил, так ему хвост в узел завязали и отправили на орбиту Юпитера, сто лет остывать. Вернулся тихий, вежливый, хвост до сих пор набок.

Фырк промолчал. Лапка, обожжённая нитью, ныла.

— Зря ты сюда попал, — продолжил кенгуру, и хвост его шевельнулся, подняв облачко серебристой пыли. — Они тут с привязанными не церемонятся. Ты же привязанный, да? К двуногому?

— Не твоё дело.

— Ясно, привязанный, — кенгуру покачал головой. Из сумки вывалился свиток и покатился по песку. Кенгуру наступил на него задней лапой и втянул обратно. — Знал я одного варана из Австралии. Здоровый такой, с шипами. Привязался к шаману в пустыне. Души лечили вместе, обряды проводили, красота. Двести лет. А потом Совет вызвал его на слушание. Нарушение Устава, параграф семнадцать, подпункт «д»: несанкционированная длительная привязка к смертному с передачей астральных знаний. Варан вошёл в зал Совета, а вышло облачко пыли. Говорят, астральные останки до сих пор кольцами вокруг Сатурна летают. Красивые такие кольца, переливаются.

Фырк почувствовал, как мех у него на загривке встаёт дыбом. Он фыркнул, но фырканье вышло сдавленным и неубедительным.

— Враньё, — сказал он. — Кольца Сатурна состоят из льда и камня. Я читал.

— Ты читал человеческие книжки, — кенгуру наклонил голову, и еготдлинное и подвижное ухо повернулось в сторону Фырка. — Они многого не знают. А я сижу тут четвёртый раз и знаю, как это работает. Совет не злой. Совет справедливый. Это хуже.

Фырк подтянул хвост к животу и обернул его вокруг лапок. Триста лет он провёл рядом с людьми, с ехидными комментариями и хирургическими подсказками, и за триста лет ни разу не попадал на суд Старейшин. Потому что он играл по правилам. Наблюдал, подсказывал, помогал, и каждый раз отпускал привязку до того, как Совет начинал задавать вопросы.

Земля над головой медленно поворачивалась. Фырк смотрел на голубой шар и пытался найти Российскую Империю, пытался угадать, где сейчас Муром, где стоит кирпичное здание Диагностического центра, где в ординаторской на столе лежит его любимая подушечка, на которую Семён Величко каждое утро клал орешек кешью.

Фырк не нашёл Муром. Земля была слишком далеко, и облака закрывали континент.

Вибрирующий гул прокатился по кратеру, и от этого гула песчинки под лапками Фырка подпрыгнули и осели. Светящиеся нити камеры мигнули, и передняя стенка растворилась, сложившись внутрь, как створки двери.

В проёме стояли двое.

Ростом они были с кенгуру, может, выше. Тела были сложены из камня и чего-то другого, чему у Фырка не было слова. Зернистый, темный камень шёл от ступней до пояса, с прожилками кварца, а выше камень переходил в свет, с искрами, которые вспыхивали и гасли в глубине грудных клеток. Лиц у них не было. На месте лиц висели гладкие овалы из матового серебра и от этих овалов Фырку стало холоднее, чем от всего вакуума над головой.

Правый страж поднял руку. Пальцы у него были каменными, с отполированными суставами, и указательный палец был направлен на Фырка.

— Подсудимый, — произнёс страж, и голос загудел по кратеру, отражаясь от стен и возвращаясь эхом, которое накладывалось на само себя. — Совет Старейшин ждёт. За мной.

Фырк встал на все четыре лапки. Хвост дрожал. Усы тоже.

Он выпрямился и посмотрел на стражей.

— Ведите, — сказал он.

Стражи шли впереди, и Фырк семенил между ними по серебристому песку.

С каждым шагом лапки проваливались. Песчинки были мелкими, они забивались в подушечки, и Фырк пытался ставить лапы на их следы, в утрамбованные выемки от каменных ступней, но следы были слишком большими. Каждый отпечаток мог вместить четырёх таких Фырков, и это сравнение ему совершенно не нравилось.

Над головой висела Земля. Голубая, с белыми завитками облаков, с тёмной ночной кромкой, уползавшей куда-то за Атлантику. Она занимала полнеба, и свет от неё падал на серебристый лунный пейзаж, окрашивая всё вокруг в синеватый холодный оттенок, от которого мех на загривке Фырка вставал дыбом.

Правый страж повернул безликую голову. Матовый серебряный овал мигнул тусклой искрой, и Фырк инстинктивно вжал уши в затылок.

— Быстрее, — произнёс страж.

Голос загудел в лунном вакууме так, будто сам камень научился говорить, и Фырк подумал, что каменные существа, не имевшие лица, не должны были уметь выражать нетерпение, но этот умел. Нетерпение сочилось из каждого отполированного сустава, из каждой кварцевой прожилки, и от этого хотелось забиться под ближайший валун и переждать ближайшие лет сто.

Он расправил усы, подобрал хвост повыше и прибавил шагу.

«Ничего, — проговорил он про себя. Мысленный голос звучал бодрее, чем позволяло самочувствие. — Выживем. Мы и не такие операции вытаскивали. Двуногий лежал в коме четыре балла по Глазго, сердце останавливалось дважды, и ничего, вытащили. Что они мне сделают? Я просто помогал лекарю. Подсказывал диагнозы. Наводил на сосуды. Один раз, ладно, может, два раза, ввязался в драку с ментальным конструктом, но это была самооборона. Демидов первый начал».

Левый страж, шагавший в трёх метрах от правого, нёс алебарду. Древко у неё было из того же зернистого камня, что и тела стражей, а лезвие отливало бледным голубым светом, тем самым, от которого у Фырка три дня ломило в затылке. Алебарда покачивалась в такт шагам, и тень от неё перед Фырком ложилась на песок тонкой синей полосой.

Они вышли из кратера, в котором располагались камеры, и поднялись по пологому склону. За гребнем открылась равнина, и Фырк остановился.

Врата стояли посреди пустоты.

Два столба по краям, каждый высотой с колокольню. Столбы были сотканы из астрального пламени, и пламя это горело тихо, без треска, прозрачными языками, внутри которых пульсировали символы. Они менялись, перетекали друг в друга, и Фырк, знавший четыре мёртвых языка и два живых, не узнал ни одного.

Между столбами висело свечение. Плотное, мерцающее, похожее на стену из расплавленного стекла. За ним угадывались контуры чего-то огромного, и Фырк почувствовал, как от этих контуров по его шерсти прошла волна давления.

Левый страж остановился у врат и повернулся к Фырку. Алебарда качнулась и замерла, и кончик лезвия оказался в двадцати сантиметрах от его морды. Фырк отпрянул, и задние лапы скользнули по песку.

— Подсудимый, — произнёс левый страж, и слово загудело и ушло вверх, в чёрное небо. — Войдёшь один. Стражи остаются