Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков

Мы вернулись к дому, когда Мария Павловна встала размять ноги. Анна спросила, дочитал ли я исправленный монолог. Я остановился на строке, где героиня просит отца доверить ей работу. Анна хотела знать, сумеет ли её отец прочитать сцену целиком, прежде чем поручит кому-то распорядиться рукописью.

В гостиной Павел Аркадьевич уже держал несколько страниц. Алексей Иванович сидел рядом и слушал объяснение, где можно напечатать французскую пьесу в русском переложении. Родственник утверждал, что знает издателя, готового рассмотреть текст.

По его словам, имя Анны на листах пока добавляло делу одни хлопоты. Если передать перевод через него, публика получит пьесу, а дочь барона останется в стороне от споров о сценических приличиях.

— Передать рукопись я согласна лишь после того, как её прочтут здесь, — сказала Анна, подходя к столу. — На первом листе стоит моё имя. Вы можете спорить о сцене и о словах, но вычёркивать подпись до чтения я никому не поручала. Печатать пьесу без имени переводчицы я тоже не прошу.

Павел Аркадьевич улыбнулся с терпением человека, которому снова приходится объяснять устройство света. Он сказал, что подпись легко сохранится в семейном экземпляре, а для публики достаточно названия пьесы и известного посредника.

Алексей Иванович предложил дочери сесть и не решать столь громкий вопрос с порога. Анна осталась стоять. Рукопись в её руках была уже исписана пометками и исправлениями, для родственника она всё ещё оставалась милым занятием до будущего замужества.

— Я хотел бы прочитать её прежде любого разговора с издателем, — сказал Алексей Иванович. — Потом обсудим, какого участия требует дочь от семьи. Павел Аркадьевич знает людей, способных провести пьесу к сцене. Отказываться от помощи заранее тоже не стоит.

— Я благодарна за знакомство с издателем, — ответила Анна. — Прочтите пьесу целиком и скажите, где видите опасность для нашего имени. Если работа покажется вам плохой, это будет разговор о тексте. Пока мне предлагают убрать подпись, чтобы до текста вообще дошли чужие руки.

Я вспомнил, как сам просил у чиновников право отправить людей к раненым и сколько раз за последние дни слышал вопрос об ответственности. Анна требовала того же ясного обозначения собственного труда, хотя её риск измерялся другими потерями.

Барон посмотрел на меня. Он, видимо, ожидал, что знаменитый знакомый дочери предложит быстрое решение через двор или Ломоносова. Я не собирался превращать её рукопись в ещё одну просьбу по чужим кабинетам.

— Если позволите, я принесу свои замечания к последней сцене после чтения всего перевода, — сказал я. — Сегодня за обедом Анна объяснила, зачем изменила монолог. Эту работу стоит оценивать с её решениями и её подписью на листе. Издатель сможет говорить об условиях печати позднее, когда автор перевода и семья их узнают.

Павел Аркадьевич спросил, правда ли я собираюсь при каждой семейной пьесе созывать медицинский совет. Я ответил, что сейчас выступаю всего лишь читателем и никого из дворца приглашать не стану. Анна спрятала улыбку, но отец не улыбнулся. Он положил страницы на стол, выровнял их и попросил родственника оставить имя издателя письменно. Затем сказал дочери, что прочтёт весь перевод к следующей неделе.

— Приличия семьи останутся моей заботой, — добавил Алексей Иванович. — Но прежде я обязан понять, за что именно вы хотите отвечать своим именем. После чтения поговорим о печати и о том, кто будет вести переговоры. От вас жду чистую рукопись без новых вставок за ночь до разговора.

Анна вышла следом в прихожую. Пока слуга искал мою перчатку, затерявшуюся в рукаве плаща, она спросила, когда я смогу прийти для чтения последней сцены. Я назвал вечер через два дня и прежде чем она ответила, уточнил, что расписание занятий уже сверено с Лебедевым.

Если меня вызовут к больному, пришлю записку до назначенного часа. После сегодняшнего разговора это казалось простым условием, которое следовало исполнить без оправданий.

— Сообщайте мне о решениях, пока они ещё принимаются, Борис Петрович, — сказала она. — Я хочу знать, когда вы соберётесь уехать, и почему решите остаться. О монологе мы тоже поговорим до того, как отец передаст пьесу родственнику. Тогда у каждого из нас будет время ответить своими словами.

Я пообещал. У ворот оглянулся: Анна уже вернулась в гостиную, где отец ждал её с рукописью. В папке лежало разрешение учить шестерых, которому ещё предстояло стать живой работой. Я шёл к карете, думая о двух обещаниях. Одно можно было проверить по журналам лечебницы. Другое зависело от того, сумею ли я вовремя заговорить, когда очередной важный разговор окажется неудобным.

Через два дня после обеда у Книжинских я прочёл Анне исправленную сцену и вернул листы с замечаниями. Вечер удалось удержать свободным, хотя утром у ворот лечебницы уже толпились люди с бумагами о направлении. С разрешением на подготовку к нам присылали бывших служителей госпиталей, обозных и тех, кому знакомые врачи советовали попробовать себя в новом деле. Шестерых предстояло выбрать для занятий, сколько из них отправится со мной, должно было выясниться позднее.

Август поставил скамью во дворе и записывал имена. Один посетитель сразу спросил, дадут ли ему комнату рядом с моей и можно ли служить только при осмотрах важных больных. Другой принёс рекомендацию с придворной печатью и хотел знать, будет ли государыня присутствовать на выпускном испытании. Матвей выслушал обоих, переставил их в общую очередь и получил от Дарьи Степановны строгое предупреждение не изображать начальника при взрослых.

Я предложил каждому прочитать короткую запись о человеке с промокшей повязкой и рассказать, что он сделает до прихода врача. Ответы отличались сильнее, чем одежда. Некоторые начинали с поиска свежего полотна, другие пытались угадать место раны, не заметив, что в записи уже названо время повторного кровотечения. Один мужчина уверенно пообещал снять повязку и зашить всё на дороге. Я вернул ему лист и попросил показать, где ему поручено вскрывать рану.

— В полку ждут действий, доктор, — сказал он. — За прежнюю службу мне обещали чин. Если вы хотите поставить меня над вашими учениками, назовите жалованье и звание сейчас. Я не собираюсь несколько недель носить доски под присмотром мальчиков, чтобы затем услышать, что место досталось другому.

В его бумагах значился опыт при госпитале, и на миг мне захотелось оставить его ради этих строк. Достаточно было дать должность раньше проверки, а потом надеяться, что рядом окажется человек, способный