Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Степан пошёл к конюшне, и шёл он по двору прямо и быстро. От старой походочки и следа не осталось.

Что-то в этом доме пора было решать по-другому. И выходило, что решать некому, кроме него.

* * *

Прошку и Косого Степан нашёл как всегда на задах у Косого, под навесом, где стояла бочка с брагой. Тут эти двое пересиживали всякую работу.

Прошка был конюха сын, широкий, добродушный и ленивый, как сытый кот. Косой — наоборот, мелкий, вертлявый, со сбитым на сторону глазом и языком, который бежал впереди головы. Оба были Степану ровесники, ходили за ним с мальчишества, и оба за эти годы твёрдо усвоили, что с хозяйским сыном не скучно, а после всегда налито.

— Стёпка! — обрадовался Косой. — Садись, братская у нас нынче бочка, удалась. Чего смурной такой?

Степан сел на чурбак и взял протянутый ковш, но пить не стал. Всю дорогу от дома он думал, с чего начать, и ничего не придумал, потому что складно говорить было по фроловой части. По его части было по-простому.

— Дело есть, — сказал он. — Мужское. Батьке с братом не по зубам оказалось, а мне по зубам. Пойдёте?

Прошка с Косым переглянулись. Про колычевские дела они, конечно, слыхали, по волости только про них и чесали языки. Но слыхали вполуха.

— А чего делать-то? — осторожно спросил Прошка.

— Слободской щенок на нашей земле обнаглел. — Степан говорил и чувствовал, как с каждым словом внутри твердеет то, что весь день качалось. — Батя ему мельницу дал попробовать, по-доброму. А он уселся на ней, как у себя дома, деда к рукам прибрал, купцов зазывает, серебром звенит. Над Колычевыми вся волость ржёт. Брат чего удумал? Воду ему придержать через верхнюю мельницу, по-тихому. Думал, щенок посидит на сухом и кланяться придёт. А тот заместо поклона воду себе в небо поднял. Слыхали, поди?

— Слыхали, — закивал Косой. — Чудно бают. По жёлобу, поверху, прямо колесу на голову…

— Вот тебе и чудно. Брат нынче сидит дома и в стенку глядит. Не знаю, говорит, чего делать. — Степан выговорил это и поморщился, потому что произносить такое про Фрола вслух было против всей его жизни. — А я знаю. Вода, которую брат у верхней мельницы запер, — она ж там стоит. Полный пруд, через край плещет, Корней сам жаловался. Съездим туда ночью да откроем затворы. Все разом.

Под навесом стало тихо. Парни переглянулись.

— Погоди, Стёп. — Прошка почесал в затылке, и на его ленивом лице прорезалось что-то похожее на работу мысли. — Вода-то вся вниз пойдёт. На Замошинских. У них там запруда, мельница ихняя…

— Вот и славно, что пойдёт. Снесёт щенку его жёлоб расчудесный, пусть потом заново городит. — Степан усмехнулся, и усмешка вышла злее, чем он хотел. — А ты не трясись, Прошка. Мельница верхняя — наша. Пруд — наш. Вода — наша. Что хотим на своей земле, то и делаем, кто нам указ? Никого пальцем не тронем, ни к кому во двор не полезем. Воду выпустим, и вся недолга.

Он сам поверил в это, пока говорил. Выходило складно, почти по-фроловски: своя земля, своя вода, никто не укажет. Степан даже удивился, до чего гладко легло, и мелькнуло в нём горделивое — может, и он не так прост, раз этакое с ходу сложил.

Косой уже горел, этому только дай ввязаться. Прошка ещё мялся.

— А батя твой знает? — спросил он. — Аким Захарыч-то. А то мы поедем, а после… Там же вода валом попрёт. Не только горотьбу его снесёт, но и колесо может, и запруду порвать…

— Так даже лучше. Батя до ночи в отъезде, — отрезал Степан. — А как воротится да узнает, что младший сын дело решил, покуда старший в стенку глядел, — спасибо скажет. Я Колычев, Прошка. Не хуже брата. И слово моё на нашей земле тоже чего-то стоит.

Это он сказал уже не Прошке. Себе.

— Погоди, как это лучше. — Прошка совсем заскучал лицом. — Вода-то дурная, Стёп, ей не укажешь, где встать. А ну как не одну горотьбу? Там же у воды деревня ихняя. Народ спит. Не потопило бы кого, грех ведь будет, не отмоешься.

На один удар сердца Степану стало зябко, будто из-под навеса потянуло погребом. Он увидел вдруг эту воду, чёрную, ночную, как она идёт на спящие дворы… и разозлился на себя за то, что увидел.

— Кого там топить, дурень? — Злость легла на Прошку, так было проще. — Деревня ихняя на горке стоит, до изб не достанет, выдохнется вода за две-то версты. Снесёт жёлоб ихний хвалёный, запруду прорвёт, ну, мешки подмочит. Железо да дерево, Прошка. По железу и дереву греха нет. — Он сказал это твёрдо, как отрезал, и сам себе поверил со второго раза. — Или ты слободского добра пожалел? Они у нас полволости уже отжали, а ты их горотьбу жалеешь.

— Да я чего, я ничего, — сдался Прошка. — Я с тобой, Стёп, куда ж я денусь. Спросил просто.

— Вот и ладно. — Степан наконец отхлебнул из ковша, и брага показалась слаще обычной. — С темнотой выезжаем. Косой, топор возьми добрый. Вороток на затворах закисает, бывает, рычагом поддевать придётся. И не лыбься, дело серьёзное.

Косой перестал лыбиться. Глаза у него блестеть не перестали.

А Степан сидел на чурбаке и глядел, как за крышами садится солнце. Чувствовал он себя большим и важным. Так он не чувствовал себя ни разу за двадцать лет. Главным. Тем, кто решает. И ведь просто оказалось, вот что удивительно. Надо было всего один раз не ждать, пока умный брат додумает. Фрол думает. Степан — делает.

* * *

До верхней мельницы добрались к полуночи. Луна светила вполсилы, из рваных облаков, и этого хватало.

Дорогой Степан молчал. Брага выветрилась где-то на середине пути, и без неё затея отяжелела, будто к спине подвесили куль с зерном. Он гнал от себя это чувство и твердил про себя одно, как молитву. Я Колычев. Земля наша, вода наша, никто мне не указ. К