Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Погнали вдоль пруда, потом полем, наугад, по чёрной траве. Дружки взахлёб орали на скаку.

— Видал⁈ Видал, как она пошла⁈ Ай, сила!

Косой гоготал громче всех. Топор он так и держал в руке, забыл про него, махал им в небо, как хоругвью. Степан молчал. Один раз, уже с бугра, он всё же оглянулся. Внизу лежала чёрная низина, и по ней, вниз по руслу, катился рёв.

Рёв догонял их версту, если не больше. Потом стих.

А может, Степан просто перестал слушать.

Тимку разбудило ведро.

Оно грохнуло в сенях, покатилось, задребезжало по половицам. Следом ударила дверь, да так, что с притолоки посыпалась труха. Ни крика, ни слова. Вот это и сдёрнуло Тимку с лавки раньше всякой мысли. Дед ломанулся из дому молча.

Дальше он себя не помнил.

Ноги несли через двор, а голова ещё спала. В ней болтались одни куски. Холодная трава под ступнями. Собственное дыхание. Белое пятно впереди, между лопухов. Дед нёсся к плотине, по-молодому выбрасывая колени.

— Дед!.. — крик вышел тонким, как у мальца. — Дед, ты куда⁈ Велишка-а!

Дед не обернулся.

Сзади шлёпали по грязи ноги Лоренцо. А вокруг гудело. Гул стоял ровный, низкий, со всех сторон сразу, как бывает в голове после хорошей оплеухи.

Проснулся он на половине двора, будто из омута вынырнул. Стояла ночь, он бежал к реке босиком, в одной рубахе, следом за дедом, а гул никуда не делся. Теперь он шёл сверху, от корнеевской стороны, и стремительно приближался.

Он не помнил, чтобы река так гудела.

А дед был уже на мостках. Он висел на воротке вешняка и гнал его рывками, всем телом, так что старое железо визжало на всю запруду. Тимка рванул туда.

— Дед! Что⁈ Что делать⁈

— Наза-ад! — рявкнул дед, не оборачиваясь. — С мостков наза-ад!

Ноги вынесли его на мостки сами.

— Куды! — взвыл дед.

— Крути!

Тимка вцепился в вороток рядом с дедовыми руками и повис всем весом. Вдвоём железо пошло шибче, заслон полз вверх рывками, зуб за зубом, а гул катился навстречу и рос. Дед больше не гнал его. Дед хрипел рядом, в такт, и через плечо орал на берег:

— Южанин! Малый щит, у берега! Чеку выбивай, чеку-у!

Лоренцо метнулся к малому затвору. Подхватил с земли камень, ударил, ударил ещё, и чека вылетела. Малый заслон выдавило напором, у берега забило струёй.

А вал был уже близко. Тимка не смотрел на него, смотрел на вороток, но спиной чуял, как тяжелеет воздух и дрожит настил. Последний зуб щёлкнул. Заслон встал доверху.

— Прыгай! — дед рванул его от воротка и толкнул в спину, к берегу. — Пошё-ол!

Тимка слетел с мостков, покатился по склону в мокрую траву. Вскочил, обернулся.

Дед ещё был там. Он задержался на один вдох, выбивал подпорку, чтобы заслон не осел обратно, и этого вдоха ему не хватило. Вода ударила.

Раскрытый вешняк заглотил её с утробным гулом, плотину тряхнуло, через мостки плеснуло. Тимку обдало брызгами даже на склоне.

Мостки были пустые.

Там, где только что стоял дед, ходила одна вода. У свай крутилась белёсая пена, мимо неслось что-то тёмное, за ним ещё. Тимка заорал и не услышал себя за рёвом. Он метался по нижнему берегу, обшаривал глазами чёрную воду, звал, но белого не было видно нигде в бушующей воде.

— Там! — Лоренцо вцепился ему в плечо и затряс, тыча рукой. — Там, у дров, смотри!

У дровяной кучи, в затишке за быком плотины, болталось белое. Дед держался одной рукой за торчащую жердину, пока вода мотала его и тащила прочь.

Тимка скатился к куче раньше, чем успел подумать. Руки выдрали первую попавшуюся слегу, она оказалась гнилой и переломилась от одного рывка. Вторая сидела в куче намертво. Он рвал её, упираясь ногой, раскачивая, воя сквозь зубы, а за спиной ревело, и каждый миг этого рёва отнимал у деда силы. Слега подалась.

— Держи комель! — Лоренцо подхватил сзади, и вдвоём они сунули её поперёк затишка, к самой дедовой груди.

Дед не взялся.

Он висел на своей жердине, смотрел на слегу в аршине от лица и мотал головой. Тимка не сразу понял. Потом понял, и внутри стало холоднее воды, потому что дедовы пальцы свело на жердине намертво, а разожми он их, второй раз схватиться уже не выйдет. Отпустить своё дед боялся. Между жердиной и слегой лежал один миг, в который его могло унести.

— Дед! Хватайся! — Тимка орал, срывая горло, но рёв съедал слова. — Мы держим! ДЕРЖИМ МЫ!

Дед глянул на него. Долгий это был взгляд для такой воды. Потом он выдохнул, оторвал руку и упал грудью на слегу.

Рвануло так, что Тимку протащило по грязи на сажень. Он въехал пятками в глину, завалился назад, слега выворачивалась из ладоней, обдирая кожу. Сзади на него навалился Лоренцо, обхватил поперёк, упёрся, и вдвоём они повисли на комле всем весом, какой был. Вода тянула к себе. Дед на том конце то уходил под пену с головой, то выныривал, перебирал по слеге руками, вершок за вершком, и каждый вершок вода отбирала назад.

— Тяни! — хрипел Лоренцо ему в ухо. — На себя, фрателло, на себя-а!

Тянули рывками, в лад, с рычанием. Грязь ехала под пятками, ледяная вода хлестала уже по колено, пальцев Тимка давно не чуял. Дед дополз до мелкого, встал было на дно, и его тут же сбило, протащило, он снова повис на слеге. Тогда Тимка шагнул навстречу, прямо в поток, ухватил деда за шиворот, как кутёнка, и они с Лоренцо выволокли его последним рывком, все втроём, кувырком, на дровяную кучу.

Дед проехал по жердям спиной, и под ним хрустнуло.

Велишка затих.

— Дед… — Тимка навис над ним, боясь дотронуться. — Дед!

Дед лежал на спине, раскинувшись, лицом в звёзды, и по бороде у него текло. Потом глаза его медленно отыскали Тимку, и он слабо, торжественно заговорил, как дьяк над усопшим.

— Тима… отхожу я. Слушай, пока говорю… Мельницу тебе отписываю. Всю, с камнями, с запасным бегуном… при свидетеле, вон… при южанине… — он перевёл дух. — Отхожу я. Всё во мне хрустнуло. Весь я, Тима, хрустнул…

У Тимки оборвалось внутри. Ладони забегали по дедовым рёбрам, по ногам,