Таверна КФС 2 - Владимир Владимирович Кретов

А я так и остался стоять над камнем, дымящимся на утренней росе.

Регулировка, получается, есть! А это меняет всё.

Для теплиц зимой — ставишь на малую силу, и греют они себе потихоньку месяцами. А вот для лотка с кофе — на полную. Чтобы песок раскалился так, чтобы турка закипала за пару минут.

Правда, тогда раз в неделю камень надо будет менять и относить эльфу на подзарядку. А это — обслуживание, вроде как, является чуть ли не самым дорогим в подобной артефакторной магии.

Обмотав ладонь тканью рубахи, я подобрал камень и провёл ногтем по бороздке в обратную сторону — до самого конца. Через минуту камень снова был просто тёплым.

Ушёл в спящий режим.

Ну, что ж! С камнем разобрались. Теперь — осталось сделать то, что я откладываю уже чёрт знает сколько!

* * *

Отец, как раз, заканчивал завтракать, когда я подсел к нему за стол.

— Пап, пора к кузнецу.

Отец отложил ложку и посмотрел на меня этак… с интересом:

— Сегодня?

— Сегодня! Иначе, опять что-нибудь помешает. Я к нему уже недели две собираюсь — то парник, то грибы, то кофе, то торги…

Отец вытер рот рукой, хмыкнул и кивнул:

— Ну, раз сегодня, значит — сегодня. Пошли к Гуннару. Он лучший в округе. Мы с ним ещё по службе знакомы.

Почему-то, когда отец произнёс имя кузнеца, его глаза как-то хитро блеснули.

Но тогда я этому особого значения не придал.

* * *

Кузнечная слобода оказалась на самой окраине города, у реки. И это не случайно.

Кузня — это огонь. Постоянный, сильный, с искрами. А город — это деревянные крыши, сараи, сено. Одна неудачная искра при сильном ветре — и полгорода в огне. Именно, поэтому кузнецов в старину и селили на отшибе, да ещё и поближе к воде. Чтобы, если что, было чем тушить.

Судя по всему, тут рассуждали точно так же.

Ворота во двор Гуннара висели на одной петле и были подвязаны верёвкой, чтобы не упали.

Я хмыкнул про себя.

Сапожник без сапог, а кузнец — без петель!

Мы с отцом прошли внутрь кузницы, и я огляделся — жарко, дымно и громко. Пахло горящим углём и раскалённым железом. Мальчишка — лет двенадцати, раздувал меха, а у наковальни стоял сам кузнец — здоровенный мужик, чуть ли не на полголовы выше моего отца. Руки — как две моих ноги, борода с одного боку подпалена, кожаный фартук весь в прожжённых точках.

Увидев нас, кузнец опустил молот, сунул заготовку обратно в горн и вытер руки о фартук:

— Ульф! Сколько лет, сколько зим!

— Здорово, Гуннар!

Мужики обнялись так, что у меня рёбра заныли, просто глядя на это.

И в этот самый момент, дверь, ведущая из кузни в дом, приоткрылась, и внутрь заглянула девушка:

— Пап, завтрак… — И замерла на полуслове.

Каштановые волосы, светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц…

Брунгильда!

Сердце в груди тут же забухало. Ну, как — сердце… Сердце Хайнца. Тело, всё-таки, прекрасно помнило, по кому оно сохло до беспамятства.

Но, к моему удивлению, в этот раз, никакого ступора не случилось. Никакой «рассинхронизации» — как тогда, в таверне. Так, лёгкое волнение — и всё.

Похоже, тело Хайнца потихоньку привыкает к тому, что в нём теперь хозяин я!

Брунгильда скользнула по мне взглядом, задрала подбородок повыше, громко фыркнула и, развернувшись так, что взметнулись волосы, вышла обратно в дом. Ещё и дверью хлопнула. Не сильно, но так, чтобы было слышно.

Я лишь посмеялся про себя.

Так вот, значит, чья она дочка…

Память Хайнца тут же услужливо подкинула пару картинок: вот он — с открытым ртом — стоит у ворот этой самой кузни, вот он — красный как рак — тащит Брунгильде какую-то ромашку, а она хихикает со своей подружкой…

Ну, да. Раньше-то Хайнц за ней хвостиком бегал. Чуть ли не в рот заглядывал. А теперь — не бегает. Смотрит, как на пустое место. Да ещё и при подруге в таверне отшил.

Вот она и бесится.

Хотя, если так в памяти покопаться, сама она к Хайнцу никогда никакой симпатии и не испытывала. Просто ей, видимо, нравилось, что за ней кто-то бегает.

А теперь — не бегает. Непорядок!

Я скосил взгляд на отца.

Тот стоял с абсолютно невинным видом и рассматривал потолок кузни. А в уголках губ пряталась усмешка.

Ага. Вот, значит, почему у него тогда глаза так хитро блеснули…

«Девушки любят действие, а не бездействие», да, пап?

Гуннар, похоже, ничего не заметил. Просто спросил у отца:

— Ты мимо проходил, зашёл поздороваться? Или заказ есть?

— Есть. — Отец кивнул на меня. — Сейчас скажет, что ему нужно.

Кузнец едва заметно удивился, что заказ не у Ульфа, а у меня, но спрашивать что-то не стал, просто перевёл взгляд на меня.

Ну, а я поднял с пола обгорелый прутик и прямо на утоптанном земляном полу кузни начал чертить.

Много чертить!

* * *

Первым делом — овощечистка.

Кузнец долго смотрел на мой чертёж, наклоняя голову то вправо, то влево.

— И что это?

— Нож для чистки овощей. Лезвие с прорезью, и оно немного проворачивается на оси. Ведёшь по овощу — и кожура снимается тонкой стружкой.

— А обычным ножом что, не судьба?

— Обычным — вдвое дольше. И кожура толще срезается. А у нас той же картошки — мешками.

Кузнец почесал подпалённую бороду и хмыкнул:

— Работа тонкая, сложная. Непонятно, получится ли.

— Если получится, тогда нужно сразу три!

Следом — толкушка для пюре. Не деревянная колотушка, которой мы сейчас мнём картошку, а нормальная — железная, с плоской решёткой на конце. Чтобы картошка продавливалась сквозь ячейки и пюре получалось без единого комочка.

Тут кузнец сказал, что сделает.

Потом — венчик. Ну, сколько можно взбивать молоко для капучино тремя вилками, зажатыми в кулаке? Пучок изогнутых петлями проволочек, собранных в ручку. Ничего сложного.

Потом — сита. Три разных.

Обычное — с мелкой ячейкой. Это для муки.

Второе — с крупной ячейкой, чтобы икру пробивать. Икру ведь, перед тем как солить, надо отделить от плёнок. Протираешь её через крупное сито — икринки проваливаются, а плёнки остаются сверху.

Ну, а третье — не сито даже, а, скорее «дырявый» ковш. В нём будет удобно жарить что угодно во фритюре.

Пару мотков проволоки