Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков
Пётр Фёдорович спросил, зачем ведомству платить за повозку без обещания новых солдат. Я рассказал о раненом, который выживет и сохранит руку, хотя служить больше не сможет. Наследник поморщился и спросил о скорости перевозки. Ему хотелось показать крепления иностранным офицерам и заказать такие же для других войск. У Кирилла оставались чертежи и рабочие размеры.
— Повозка уже имеет размеры, по которым её изготовит другой мастер, — сказал я. — Для сравнения нужна служба при раненых, запись толчков, времени в дороге и состояния человека при передаче врачу. Без этих сведений удачный вид изделия легко принять за удачный результат. Если распоряжение последует, я подам чертежи вместе с отчётом через военное ведомство и укажу мастера, знающего все исправления.
Услышав о ведомстве, великий князь усмехнулся. Он предпочёл бы получить описание лично, прежде чем служащие уберут его в шкаф. Голос звучал дружелюбно, но я помнил наши прежние разговоры о Фридрихе и войне. После смерти Елизаветы Петровны личная просьба этого человека приобретёт силу приказа.
— Когда испытание даст результат, я не стану прятать его от вашего высочества, — сказал я. — В полевом госпитале есть начальник, которому я обязан сообщать о работе и потерях. Отчёт пойдёт установленным порядком, копию проверенных чертежей можно представить вам с теми же сведениями. Кирилл Никитич оставил в Петербурге рабочий образец, который доступен для осмотра уже теперь.
Он обещал прислать человека к мастеру и велел подробно сообщать об удачах. Я собирался записывать и неудачи. Перед уходом Пётр Фёдорович пожелал мне подтвердить славу, полученную при дворе. Разговор длился недолго, зато показал, сколько чужих расчётов могут связать с одной повозкой.
У экипажа я записал услышанное. До смерти Елизаветы Петровны, если прежний ход истории сохранится, оставались месяцы. Затем взгляды наследника на войну станут приказами. Я ехал к раненым армии, чьи победы он готов был перечеркнуть. Эту мысль нельзя было внести в полевой отчёт, порядок его передачи требовал особой точности.
Я мог показать наследнику повозку уже сегодня и получить сильного покровителя для мастерской. Вместе с этой милостью он получил бы право назвать каждый наш результат своим доводом в споре о войне. Повозку изготовил Кирилл, помощников учил Никита, раненых ещё только предстояло встретить. Их работу нельзя было без проверки превратить в обещанное число солдат. Я спрятал запись о беседе рядом с официальным поручением, чтобы при первом удачном случае не забыть об этом разговоре.
Анну я встретил у садовой ограды. Мария Павловна осталась на скамье с видом на дорожку. Я пришёл раньше и дважды проверил адрес в кармане. Анна принесла книжку и узкий футляр. Сначала спросила о больных, затем об отправлении, ей нужна была дата, подтверждённая ведомством.
Я передал ближайший маршрут: двадцать шестого сбор у пристани, затем переход к перевалке. Для писем указал рижскую канцелярию, имя и обозначение нашей группы. Почта могла настигнуть нас поздно. Анна прочла лист и спросила, куда обращаться при путанице. Внизу уже стояло имя Августа, который будет знать о нашем пути.
— В прошлый раз вы назвали число и честно признали, что не знаете остального, — сказала она. — Теперь я смогу написать, не выспрашивая у посторонних, где искать вашу повозку. Отец тоже получит этот адрес от меня. Он всё ещё надеется, что ведомство отложит отъезд, хотя бумаги уже подписаны. Я попросила его не передавать мне чужие слухи, если он хочет узнать о вашей дороге раньше моего письма.
На дорожке Анна рассказала об издателе. Он прочёл исправленную сцену, попросил окончательный текст и согласился обсудить её подпись на первом листе. Она показала страницу с этим решением на полях. Я узнал строку, из-за которой мы спорили: теперь героиня отвечала отцу своими словами. Анна спросила, успел ли я перечитать пьесу целиком. Пришлось признать, что видел только новую сцену.
Она не рассердилась и рассказала, сколько ещё страниц собирается переписать. Отец видел её работу и всё реже называл перевод пустым занятием, хотя к издателю сам не пошёл бы. Я слушал и думал, что за время моего отсутствия рукопись проживёт собственную жизнь: появится наборщик, договор о плате, чужой читатель. Мне хотелось участвовать в каждом её решении. Анна уже умела принимать их без моего разрешения, а мне оставалось научиться радоваться письмам, в которых она сообщит о сделанном.
— Мне приятно, что вы помните, о чём мы спорили, — сказала она, убирая страницу. — Когда вы вернётесь, книга, возможно, уже будет напечатана. Тогда я потребую от вас прочесть её без врачебной спешки и сказать, выдержала ли она встречу с читателем. Пока же у меня есть вещь, которой вы сможете пользоваться в дороге, даже если у вас останется пять минут на письмо.
В футляре лежали два коротких карандаша и сложенные листки плотной бумаги. Кожаный клапан удерживал их от сырости, внутри Анна вывела моё имя и оставила место для дат. Я вертел подарок, подбирая обещание о письмах. Она попросила не произносить красивой клятвы ради простого дорожного футляра.
— Напишите коротко, когда дорога позволит отправить лист, — сказала она. — Если будете уставшим, мне хватит места, даты и нескольких честных строк. Только берегите футляр ради бумаги внутри, а не ради удачи. Я не желаю соревноваться с вашей повозкой за право спасать вас от неприятностей.
Я рассчитывал провести при войсках около шести недель. Дорога домой могла затянуться, а начальство изменить поручение. Хотелось назвать день возвращения и поставить его рядом с датой отъезда, но мой маршрут пока заканчивался первой перевалкой. Я обещал писать при возможности и сообщать о задержках. Анна назвала скучное письмо с войны самым желанным.
У мостика Анна напомнила о нашем разговоре на прошлой прогулке. После возвращения я намеревался просить встречи с её отцом и открыто говорить о наших чувствах. Она ответила, что своё мнение отец услышит раньше, от неё самой. Семейный спор ей предстояло вести без меня, я мог оставить адрес и обещание вернуться к разговору.
— Мне страшно за вас, Борис, и я сержусь на дорогу, которой ещё даже не видела, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы из-за моего страха вы уехали с недосказанным разговором. Вернитесь к нему, когда сможете стоять рядом и спорить со мной