Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков
Лекарь не обещал быстрого выздоровления и отказался подписать продолжение пути с обозом. Я передал ему сведения о первых признаках, уходе на судне и средствах, которые Андрей принимал. Никита принёс чистую рубаху из нашего запаса и вернулся с распиской о приёме больного.
— Можете сообщить в Петербург, что я не сбежал с работы? — спросил Андрей, когда мы остались на несколько минут вдвоём. — Мой брат получит письмо раньше меня и решит, что я опозорился. Напишите также, что инструментальный ящик я передал Петру по счёту. За него мне самому стыдно меньше, чем за кашель, о котором я промолчал.
Я при нём составил короткое письмо для брата и отдельную служебную запись о снятии по болезни. В канцелярии оставил средства на уход и место в обратном казённом транспорте после разрешения лекаря. Если лечение затянется, деньги можно было запросить из моей петербургской лечебницы по приложенной расписке.
Андрей прочёл запись и впервые перестал спорить о возвращении на судно. Когда мы уходили, он спросил Никиту, кто теперь отвечает за инструментальный ящик. Пётр назвал себя и показал новую строку в описи.
На пристани я вычеркнул одно имя из списка работающих в дороге, оставив рядом адрес, где его примут. Из шестерых нас стало пятеро. При этом обязанности, отмеченные напротив имени Андрея, никуда не исчезли. Капитан уже торопил погрузку на судно, шедшее дальше вдоль берега.
Никита велел нам остановиться возле ящиков и заново распределить тяжести прежде, чем матросы унесут их от нашего взгляда. Этой задержки я прежде счёл бы досадной. Сейчас она стоила меньше одного чужого недосыпа.
Когда инструментальный короб спустили с перевалочной телеги, от него пахнуло спиртом. Пётр присел возле крышки и провёл пальцем по мокрому краю. Он утверждал, что при сдаче с первого судна солома была сухой: проверял её вместе с Андреем. Я уже открыл рот, чтобы спросить, где он допустил удар, но увидел на крышке свежую вмятину под чужой верёвкой. Матрос, державший телегу, сказал, что короб переставляли к борту, пока Пётр помогал переносить больного в канцелярию.
Я открыл его вместе с Никитой. У одной склянки отбилось горлышко, спирт пропитал ткань и несколько свёртков. Осколки попали в щель ящика, где лежала мерная стеклянная трубка, она тоже треснула. Никита велел всем отойти от открытого короба, пока мы вынимали вещи по одной.
Пётр тянулся спасти мокрые повязки, потому что утром сам пересчитывал их как пригодные. Я развернул верхнюю и показал едва заметный осколок в складке. Её пришлось отложить вместе с остальными промокшими свёртками.
— Я не оставлял ящик без человека ради прогулки, — сказал Пётр, когда мы закончили. — Андрей не мог дойти до лекаря один, вы были у канцелярского стола. Я попросил грузчика подержать короб у борта и вернулся через четверть часа. Если теперь приписать всю потерю мне, в книге получится простая история. По ней всё равно невозможно понять, кто поставил поверх него чужой груз.
В его голосе было больше злости, чем оправдания. Я вспомнил собственное требование записывать передачу каждого ящика и увидел пустое место между судном и телегой. Пётр проводил Андрея по моему распоряжению, в этот промежуток я не назвал замену. Мы записали время перегрузки, вмятину, свидетеля и список потерь без выдуманного имени виновного. После этого Пётр смог заняться делом: разложил сухие вещи отдельно от тех, до которых дошли спирт и стекло.
Целые металлические инструменты мы осмотрели, вытерли и завернули в новое полотно. Испорченные повязки оставили в канцелярии для утилизации, экономия на них могла занести стекло в рану. В соседней лавке нашлись крепкая простая склянка, пробка и спирт нужной крепости.
Точной мерной трубки там не было. Я вычеркнул её из действующего набора и записал, какие приёмы потребуют другой меры либо ожидания нового инструмента. Утрата вышла небольшой по цене и очень заметной по привычке рассчитывать на каждую знакомую вещь.
Никита передал Семёну проверку инструментального ящика при каждой перегрузке. Пётр сохранял записи и воду, а при смене людей присутствовал рядом со своим прежним коробом, пока Семён не получит его под подпись. Ремни теперь осматривали вдвоём с Иваном при закреплении повозки.
Работа у каждого прибавилась. Мы убрали из вечернего упражнения на носилках всё, что можно было отложить до прибытия, и назначили сон по очереди. После ухода Андрея нельзя было заставить остальных прожить его смены без отдыха.
В полевую папку легла новая страница: задержка, болезнь участника, повреждение груза и материалы, приобретённые взамен. Я прежде составлял отчёт о работе возле раненых, начиная с момента, когда их везут к нам. Теперь дорога показала, сколько решений принимают ещё до первой встречи с пациентом. При следующей передаче повозки я хотел требовать имя человека, который принимал и возвращал ящики, даже если чиновнику это покажется мелкой заботой врача.
За письмом я пошёл в рижскую канцелярию перед самым отходом следующего судна. Служащий долго искал среди пакетов, затем вынул тонкий конверт с именем Анны на обороте. Она отправила его вскоре после нашей прогулки, и береговая почта обогнала задержанный обоз. Я поблагодарил служащего, отошёл от окна и вскрыл печать возле пустой скамьи. Никита уже видел меня из дверей, он поднял руку, обещая дождаться, пока я дочитаю.
Анна сообщала, что окончательно исправила перевод и договорилась передать его издателю для печати после последней сверки. С подписью они ещё обсуждали форму: она хотела видеть своё имя целиком, издатель предлагал одни начальные буквы.
Отец, узнав об отъезде, сказал, что дорога завершит наше знакомство естественным образом и избавит обоих от неудобных разговоров. Анна написала, что ответила ему спокойно и продолжит сама решать, кому показывать свои страницы и с кем встречаться после моего возвращения.
Строку «Я так не думаю» она поставила после слов отца без пояснений. Я прочёл её несколько раз. За прошедшие дни у меня появились записи о больном помощнике, разбитом стекле и задержанном судне, но это предложение вдруг вернуло к садовой ограде, где она вложила мне адрес в ладонь.
Я спрятал письмо в футляр, потом вынул снова: ответ следовало написать сейчас, пока канцелярский посыльный ещё принимал почту. Никита подошёл и положил на скамью мою папку, оставив меня без новых вопросов.
На листе из подаренного футляра я указал Ригу и число. Рассказал о ветре, двух днях ожидания и Андрее, которого пришлось оставить под надзором местного лекаря с деньгами на уход. Объяснил, что