Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль
К обеду пучки поехали обратно.
Первой это заметила дочка. Она шла через сени с платьем в руках и упёрлась лбом в душицу, которая с утра была казнена и сослана. Душица висела на старом месте, свежепривязанная. Рядом висела мята. У мяты стояла бабка и невозмутимо прилаживала третий пучок.
— Бабушка! Матушка же велела…
— Велела, — согласилась бабка, не оборачиваясь. — Она в этом доме велит. А я развешиваю. У всякого своё дело, так и живём.
К полднику война шла уже в открытую. Дворня таскала пучки на чердак, бабка снимала их с чердака, и травы ходили по дому туда-сюда. Девки запутались, какая власть нынче главнее, и на всякий случай кланялись обеим. Матушка держалась долго, до самого вечера, а вечером нашла бабку в чулане. Бабка сидела верхом на кованом сундуке, куда снесли последние, самые ценные связки, и лущила семечки.
— Матушка. Отдайте травы.
— Через мой труп, — мирно сказала бабка и сплюнула шелуху.
На том фронте и замерло.
А на дворе тем временем шла своя баталия. Батюшка готовил встречу и дошёл в приготовлениях до того, что ему понадобился живой Веверин, для упражнения. За Веверина посадили конюха.
Конюх был мужик честный, широкий и к боярской доле не готовый. Его усадили на лавку под берёзой, надели на него батину праздничную шапку и велели сидеть вельможей. Конюх сидел, потел и смотрел на хозяина с тоской утопающего.
Батюшка отошёл к воротам, взял с рушника каравай, выдохнул и пошёл навстречу торжественным шагом.
— Добро пожаловать в дом наш, свет-боярин Александр Владимирыч! — пропел он с поклоном. — Уж не побрезгуй хлебом нашим…
— Ну, здорово, коли не шутишь, — сказал конюх.
— Да что ж ты!.. — батюшка выпрямился. — Ты боярин или кто⁈ Боярин так не скажет! Боярин скажет… ну… этак вот… благостно!
— А чего он скажет?
— Ну… «Благодарствую, хозяин. Дом твой обилен, жена твоя мудра…»
Конюх сосредоточился. По лбу его пошли борозды, как по весенней пашне.
— Благодарствую, — выдавил он. — Дом твой… обилен. Жена твоя… — тут он потерял нить и закончил своими словами: — Жена твоя тоже ничего.
С крыльца, где стояла матушка, донёсся странный звук. Матушка смотрела на учение давно, с лицом человека, который заплатил за представление и намерен досмотреть.
— Сызнова, — простонал батюшка. — От ворот.
Пошли сызнова. На пятом заходе конюх выучился говорить «благодарствую» без запинки, но стал вставать и кланяться первым, чего боярину не полагалось. На седьмом — остался сидеть, но от усердия снял шапку перед хозяином. На девятом мимо проходила бабка с охапкой мяты. Она остановилась, оглядела конюха в боярской шапке, батюшку с караваем, всю картину целиком.
— Похож, — признала она. — Только умнее.
И пошла себе в чулан, а батюшка ещё долго стоял посреди двора и шевелил губами, считая, кого из двоих она имела в виду.
Дочка в этих войнах не участвовала. У неё шло своё приготовление, тайное и главное. За день она перемерила все три платья, которые уездная портниха шила ей «по-столичному», со слов проезжих. Голубое полнило. Зелёное было хорошо, но в нём она венчалась бы разве что с попом — такой на нём был глухой ворот. Оставалось алое, с лентами, от которого поповна на Троицу чуть не удавилась от зависти. Она надела его, повернулась перед зеркалом так, этак, вспомнила сон, руку, «я искал вас» — и щёки у неё загорелись сами собой.
— К гостям, что ли, готовишься? — спросила матушка от двери. Вошла она, по своему обыкновению, без стука и стояла там, похоже, давно.
— К гостям, — независимо сказала дочка.
— Ну-ну. — Матушка оглядела алое платье, ленты, горящие щёки. Глаза у неё сузились в две счётные щёлочки, как у купца над весами. — Красно больно. Для травяного-то торга.
— А чем плохо?
— Ничем, — матушка уже выходила. — Хорошо даже. Перед сном только проветрись, невеста. А то спеклась вся.
Дочка швырнула в закрывшуюся дверь поясом. Дверь не обиделась.
Вечером дом затих, вымытый до сияния, выученный, готовый. Батюшка бубнил во сне «благодарствую». Дворня спала вполглаза, как перед сенокосом. А ночью по дому тихо прошла бабка, и к утру из каждого угла снова пахло мятой, душицей и всеми ста травами, у которых дочка не знала имён.
Матушка утром встала, повела носом, дошла до сеней. Постояла под пучками, помолчала.
— Пусть, — решила она наконец. — Скажем, нарочно для духу повесили. У столичных это нынче, сказывают, самое оно.
Так в доме Стрешневых наступил мир, и наступил он очень вовремя. Потому что к полудню с дальнего поля прибежал, теряя лапти, дворовый мальчишка — и заорал на всю усадьбу то самое слово, которого ждали все:
— ЕДУУУТ!!!
На крик семья построилась быстрее, чем горит солома.
Батюшка вылетел на крыльцо уже с караваем, будто спал с ним в обнимку. Матушка встала рядом, строгая, в праздничном повойнике. Дочка успела заскочить в алое платье, хоть и дышала после него через раз, дворня выровнялась у ворот двумя рядами. Даже конюх стоял навытяжку, с лицом человека, который знает про бояр больше всех присутствующих.
Из-за поворота, из-за ветел, показалась… телега.
Телега была одна. Везла она приходского попа, а поп вёз одолженную борону, и борона торчала из телеги зубьями вверх, как хребет диковинной рыбы. Поп увидел у ворот всю стрешневскую усадьбу в парадном строю, с хлебом, и натянул вожжи.
Стало очень тихо. Лошадь попа переступила ногами.
— Померли, что ли, у вас? — осторожно спросил поп.
— Живы, — упавшим голосом сказал батюшка.
Отступать ему было некуда. Он сошёл с крыльца, приблизился к телеге торжественным шагом и с поклоном поднёс попу каравай. Поп каравай принял, помаргивал, потом просиял и благословил всех размашисто, на какую-то особо длинную молитву расщедрился. Уезжал он счастливый, оглядываясь, с хлебом, и по лицу его было видно, что вечером весь приход узнает, как Стрешневы чтут духовный чин. Не всякого архиерея так встречают.
—