Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Теперь слушай, как будет, — Варя убрала руку с печати. — За день на чужом месте платишь вдвое, серебром, сегодня. Деньги пойдут Лукичу, на чьём месте ты торговал его барыш. Сам встанешь у северных ворот, по общей росписи, место там есть. Железо твоё хорошее, его и от ворот разберут, город строится. А к открытию ярмарки, если распродашься чисто, поговорим о зимнем ряде. Мне в железном ряду постоянный человек нужен.

Он поднял голову. Этого он не ждал, и это добило его вернее штрафа.

— А не распродадусь?

— Распродашься. — Варя впервые за вечер улыбнулась, самым краем. — Я завтра старшому скажу, чтобы тебя в роспись на зиму записал. Купцы это увидят. К кому роспись вперёд на зиму, к тому и покупатель смелее идёт, сам знаешь.

Ходырев постоял ещё немного. Потом согнулся в поклоне.

— Прости, Варвара Михайловна. Дурака свалял с дороги.

— С дороги бывает, — сказала Варя. — Серебро занесёшь посаднику до темноты. Иди с Богом, Ермолай. Торгуй.

Дверь за ним закрылась. Угрюмый у косяка разглядывал собственные ногти с видом человека, которому опять не дали работы. Сомов обмахнулся платком.

— Это она у Веверина переняла, — шепнул он Жилину. — Один в один хватка.

— Дурень ты, Игнат, — Жилин смотрел на Варю через зал, задумчиво наматывая цепь на палец. — Веверин змей. С ним торговаться вообще страшно. Моргнуть не успеешь, как под его дудку пляшешь. А тут весы.

Он поднялся, одёрнул охабень и подошёл к столу, пока Михаил Игнатьевич пересыпал песком записи.

— Варвара Михайловна. Дозволь на днях зайти. Разговор есть… — он огладил бороду, — семейный, скажем так.

— Милости прошу, Ростислав Митрич, — ответила Варя ровно. — Чай у меня хороший.

Жилин поклонился и вышел довольный, а Варя сидела, держа руки на столе, и слушала себя. Утром от такого разговора у неё бы подпрыгнуло внутри. Сейчас там было спокойно. Она знала, зачем он придёт. Знала уже, что ответит. И только где-то глубоко, под самым спокойствием, шевельнулось что-то маленькое и спросило: а к тебе? Из-за тебя когда придут?

* * *

Домой она вернулась затемно. Угрюмый довёл до крыльца, буркнул своё «ну», что означало у него пожелание доброй ночи, и растворился в переулке. Дом спал. На столе под рушником стояла крынка молока с горбушкой.

Она прошла на второй этаж тихо, со свечой в руке. В кроватях сопели мальчишки, Федька во сне держал Сёмку за ухо, видно, горбушку так и не поделили. Маша спала в обнимку с куклой, а кукла смотрела в потолок строго, по-хозяйски. Аглая Павловна несла службу даже деревянная. Варя поправила сползшее одеяло и пошла к себе.

В своей комнате она села перед мутным зеркалом, вынула шпильки, расплела косу. Серое платье повесила бережно, расправив рукава, как учили. Потом сняла с пояса печать.

Серебро было тёплое, нагрелось за день у тела. Первые недели она, снимая печать по вечерам, всякий раз слышала площадь. Гул толпы, его голос поверх всего. Печать была тяжёлая первые три дня, он правду сказал. Его голос в ней жил дольше.

Варя положила серебро на стол и стала по привычке перебирать завтрашний день. Серебро от Ходырева записать в книгу. Старшому сказать про зимнюю роспись. Навесы у северных ворот. Жилину чай, да покрепче, разговор будет долгий. Она дошла до чая, потянулась загасить свечу — и замерла с поднятой рукой.

Утро. Каша, Петька, примерка, серый шёлк под булавками. Ратуша, свечи. Дорога домой через спящий город.

Весь день. От колодезного скрипа до этой свечи.

Она ни разу не вспомнила про него.

Варя медленно опустила руку. Взяла печать со стола, повертела, глядя, как бегает по серебру жёлтый свечной блик. Первый день за всё время с его отъезда. Голодной девчонкой в Слободке она думала про него, потому что он накормил. Потом думала, потому что рядом было тепло. Потом он уехал, а она продолжала думать каждый день, как дышала. И вот день прошёл целиком, полный до краёв, её собственный — а его в этом дне не было нигде.

Внутри стало просторно и страшно, как в доме, откуда вынесли мебель. То ли это была свобода. То ли она сегодня что-то предала, тихо, между делами, сама не заметив у какого порога.

Варя посидела ещё немного, держа печать в ладонях. Потом положила её на стол, ровно посередине, и задула свечу.

— Прости, — сказала она в темноту. И сама не знала, кому.

Ужин у Стрешневых всегда походил на малую ярмарку. Говорили все разом, слушали по очереди, а чаще никак. Дочка привычно устроилась так, чтобы видеть всех: батюшку во главе стола, матушку у блюда с пирогами, бабку у печного угла, где та сидела со своей миской и своим мнением.

Который день в доме жили одним словом. Веверин.

— … и встречу я его у ворот, с хлебом, — батюшка отложил ложку и приосанился. — И скажу: добро пожаловать, свет-государь Александр Владимирыч…

— Он боярин, — сказала матушка, не поднимая глаз от пирога. — Государь у нас один, и он к нам, слава Богу, не едет. Переучивай обратно.

— Я для почтения!

— Для почтения у тебя который день «свет-государь». Договоришься — заберут тебя за такое почтение, будем передачи возить.

Батюшка засопел и стал переучивать. По горнице поплыло «свет-боярин, свет-боярин», как молитва. Дочка прыснула в рукав. Ей было шестнадцать, и смешливость в ней сидела ближе к поверхности, чем почтение.

— А правда, что он один целый разбойный отряд побил? — спросила она. — Мне поповна сказывала, мол напали на Одоевских лихие люди, сто человек, а он их…

— Двадцать, — поправил батюшка со знанием дела. — Свояк писал, что двадцать.

— Сто! Поповне дьячок говорил, а дьячку — проезжий человек, который сам видел!

— Пока до нас доехало, стало сто, — матушка разрезала пирог. — К осени будет триста, и все с саблями. Слух что тесто, в дороге подходит.

— Ну сто не сто, — не сдался батюшка, — а варницу Одоевским он поставил, это верно. Соль, свояк пишет, вдвое подешевела. Вдвое! Понимать надо, какая это голова.

— Вот, — матушка отложила нож и посмотрела на мужа тем взглядом, от которого тот всегда делался меньше ростом. — Голова. Соль ставил, с лихими людьми воевал, полдержавы проехал.