Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Я стоял и нюхал, забыв про все поклоны.

— Это у нас нарочно, — гордо сообщила хозяйка, перехватив мой взгляд. — Травы для духу развешаны. У столичных нынче так принято, сказывают.

— Ровно так и принято, — подтвердил я чистую правду.

Бабка ничего не сказала, но когда я оторвался наконец от воздуха и пошёл к крыльцу, она смотрела мне вслед, опершись на грабли, и прищур у неё был уже другой.

— Ишь, — услышал я сзади. — Нюхает.

В голосе был интерес. Маленький, с напёрсток. А с напёрстка, как учит Марфа, всё и начинается.

* * *

Стол накрыли на дворе, под старыми липами, и накрыли по-настоящему: Серафима Игнатьевна за полчаса развернула такую скатёрку, что становилось ясно, кто тут командует хозяйством. Щи дали янтарные, со снетком. Пироги шли волнами, подовые, с капустой, с яйцом, со той самой визигой. Курник встал посреди стола, как собор.

Я ел и честно хвалил. Готовили у Стрешневых просто, по-домашнему, но каждая вещь была сделана с уважением к себе. Такое я ценю выше иных разносолов.

— А теперь, — хозяин поднялся, торжественный, как на венчании, — дозволь, Александр Владимирыч, поднести. Своё, домашнее! Меды ставленые, по дедову ещё заводу!

— Только на пробу, — согласился я. — Мне с вами дела вести, Аникей Петрович. Пьяным не договоришься.

— На пробу, на пробу!

Проба прибыла на подносе. Медов на подносе стояло одиннадцать — в скляницах, от соломенно-жёлтого до тёмного.

— Аникей, — сказала Серафима Игнатьевна с тем выражением, с каким глядят на прохудившуюся крышу.

— Так это ж не пить! Это ж знакомиться!

Десятник Сева оглядел поднос со служебным интересом.

— На службе нельзя, — сообщил он со вздохом. — Но для разведки надобно.

Первый мёд был золотой, на зверобое, мягкий, некрепкий, как хорошее вино. Второй — тёмный, с холодком. Я катал его по языку и слушал. Полынь по краю, мята. Душица. Смородиновый лист. И в самом конце, под занавес, тонкая, еле слышная горчинка, которая собирала всё это в одно целое.

А про себя я уже считал.

Бальзам я задумал ещё в столице, когда расписывал цепочку: травы, крепкая основа, жжёная бочка Пенькова, арсеньевское стекло. Крепость у меня была — засекинский перегон набирал силу с каждым месяцем. Не было главного: трав и человека, который в них понимает. Я ехал сюда искать сырьё и думал, что школу придётся ставить с нуля. А школа, судя по этому подносу, стояла здесь готовая. Этот мёд киснул в любой дороге за три дня пути — и потому поил три соседних прихода. Поставь то же самое на крепкий перегон, и оно поедет за море, не старясь.

Оставалось найти, чьи это руки.

— Стойте, — сказал я. — Вот это что?

— Хорош? — просиял хозяин. — «Вечёрка» зовём! По деду!

— Хорош. Зверобой, мята, душица, смородиновый лист. — Я поднял скляницу к свету. — А в конце — горчинка. Тысячелистник? Нет. Тоньше. Что это?

Стол притих. Хозяин заморгал.

— Так это… — он оглянулся. — Это к матушке. Меды-то её. Все одиннадцать.

Я поставил склянку и повернулся к бабке.

Матрёна Власьевна сидела в конце стола и до сих пор участвовала в обеде одним способом. Она негромко и безадресно скрежетала в пространство. Что гостей сажают под липой, а не в дому. Что курник пересушили. Что Устька вырядилась, как на ярмарку, даром что гость деловой. Семья этот скрежет не слышала давно и привычно.

— Матрёна Власьевна. Что в «Вечёрке» последним идёт?

— А тебе на что? — прищурилась бабка.

— Надо.

— Много вас таких, кому надо. — Она поджала губы. — Пей да нахваливай.

— Горчинка в самом конце, — сказал я. — Тонкая, вяжущая, с холодным следом. Она у тебя всю настойку держит, как замковый камень свод. Без неё это был бы просто мёд с травой, каких по державе тысяча. С ней — вещь. Я такой огранки у столичных не встречал. Что это?

Бабка смотрела на меня. Долго. Стол замер: Устинья застыла с ложкой на весу, хозяин — с недолитой скляницей.

— Дягиль, — сказала бабка другим голосом. — Корень. Сушёный в тени, молотый в каменной ступе. Деревянная не годится, дух берёт.

— В тени — почему?

— На солнце масло выгорает. Пустой станет, одна горечь без духу.

— Когда копан?

— По осени, по первому утреннику. Раньше вода в нём, позже — спит.

— А кладёшь на какой день настоя?

— На девятый, — бабка вдруг спохватилась и подозрительно сощурилась. — Погоди-ка, милок. Погоди. Ты чего это выспрашиваешь?

— Не-не-не, — сказал я. — Не годи. Рассказывай. На девятый — почему не сразу?

— Да потому что сперва мёд с травой подружиться должны, а дягиль им спервоначалу чужой!.. — бабку прорвало, она даже привстала. — Сразу кинешь — он всё под себя заберёт, мёд горький встанет, хоть вылей! А на девятый день она уже сама себя нашла, тут его и пускаешь, он уже не ломает, а строит!..

И её понесло.

Семья сидела, как громом пришибленная и, должно быть, наблюдала забавное зрелище. Столичный боярин, легенда и выгул в одном лице, забыв про курник, слушал бабку. Переспрашивал. Спорил про полынь — брать до цвета или в цвету, и бабка его уела, и он признал, что уела. Записывал.

Я видел краем глаза, как Устинья переводит круглые глаза с меня на бабку, с бабки на Ольгу с Марфой — а боярышни столичные слушали Матрёну Власьевну, подавшись вперёд, и Марфа в какой-то момент встряла со своим:

— А у нас бабушка зверобой на вине настаивала! По напёрстку давала, по престольным!

— По напёрстку, — бабка глянула на неё с одобрением. — Вот. Одна умная на всю столицу сыскалась. Его боле напёрстка и нельзя, он к крови строг.

Марфа расцвела, как клумба. А я дожимал:

— Сколько трав в деле держишь, Матрёна Власьевна? Не вообще, а так, чтоб руками: когда брать, как сушить, с чем дружат.

— Да кто ж их считал…

— А ты посчитай.

— Ну… — бабка зашевелила губами, загибая пальцы. Пальцев не хватило быстро. — Десятка четыре верных. Да ещё десятка полтора, которых знаю, а в дело не беру, дурные они, с ними глаз нужен.

Четыре десятка верных. Я аккуратно положил ложку. Где-то