Цена милосердия - Илья Городчиков

Когда меня отпустили умыться, в коридоре стояла Екатерина Алексеевна. Она спросила о состоянии государыни спокойно, однако держала перчатки так крепко, что кожа натянулась на пальцах.

Я сообщил, что Елизавета узнаёт окружающих не постоянно, дышит с трудом и сейчас отдыхает. Показания к новому осмотру могли возникнуть в любой час. Екатерина не просила передать сказанное у постели и дала мне закончить врачебный ответ.

Затем она спросила о другом. Существовало ли подписанное разрешение на обучение людей, о котором сегодня говорили во дворце? Кому принадлежал дом лечебницы и кто получал отчёты из него?

Я назвал договор, условия казённой ссуды и выданную Павлом Ильичом выписку. Отвечая, вдруг вспомнил, что бумага до сих пор лежит у меня за пазухой. Утром я хотел показать её Анне, вечером держал рядом с покоями умирающей женщины.

— При перемене порядка вам придётся объяснить всё ещё раз, Борис Петрович, — сказала Екатерина, когда я назвал имена ответственных врачей. — Подлинники и копии должны оставаться доступными людям, способным их предъявить. Если потребуется передать мне известие о ваших больных или о ходе бумаг, сообщите через Орлова. Уточните сейчас, кому можно оставить письмо в лечебнице, пока вы здесь.

Я назвал Августа. Через него можно было узнать, где я нахожусь и кто принимает пациентов в моё отсутствие. У Екатерины, вероятно, имелись собственные причины интересоваться будущим распоряжением дел, в этом коридоре я видел лишь её вопросы и слышал предложенный способ связи.

Мне предстояло лечить тех, к кому вызовут врачи, без обещаний о действиях за закрытыми дверями. Я поблагодарил за предложение передавать письма через Орлова и вернулся к назначенной смене.

Вечером я съездил домой, чтобы передать Лебедеву условия обучения и получить смену одежды. Он прочёл выписку и сразу спросил, хватит ли двух вечеров при новой дворцовой обязанности. Мы решили пока не назначать первый урок: Август соберёт имена желающих, а Лебедев сохранит обычный приём. В пустой строке журнала я записал, где меня искать ночью. Матвей принёс письмо от Анны, но я отложил вскрытие до конца разговора о больных.

Она спрашивала, понравился ли мне предложенный дом и не собираюсь ли я поставить её стол в комнате, через которую носят носилки. Я ответил, что дом стоит отдельно от лечебницы, её стол можно поставить у окна, если после осмотра комнат она сама выберет это место.

Затем сообщил о болезни государыни и о дежурствах. Встреча с Алексеем Ивановичем ещё оставалась в календаре, но я обещал предупредить о переносе прежде назначенного часа, если не смогу прийти. Письмо отправили утром, пока я снова ехал ко дворцу.

Лебедев приехал вечером двадцать третьего, оставив лечебницу под присмотром Августа и другого приглашённого врача. Он ознакомился с записями, осмотрел государыню вместе с нами и нашёл час, когда я мог выйти поесть.

За столом в комнате врачей мы обменялись новостями о плотнике: кисть сохраняла тепло, отёк уменьшился после перемены повязки. Я поймал себя на желании обсудить его дольше. Про того больного у нас были уверенные ближайшие действия, и от этого разговор давался легче.

Утром двадцать четвёртого Елизавета попросила воды, затем повернула голову к голосу придворного врача. Через несколько часов она узнала меня, когда я проверял её руку. Попросила придвинуть стул так, чтобы не приходилось говорить громко.

Я сел у кровати. Женщина возле изголовья отошла за водой, врач остался у стола с журналом. В тишине государыня разглядела мои измятые рукава и спросила о тех, кто работал дома, пока я ездил на войну.

— Вы принесли мне имена помощников из госпиталя, Борис Петрович. Расскажите теперь о вашем лечебном доме, — произнесла она, переводя дыхание между фразами. — Когда вы уезжали, кто встречал больных у ворот? Помню, при первой просьбе вы говорили так уверенно, что без вас там едва ли переживут неделю. Мне любопытно, что стало с этим мнением после длинной дороги.

Я рассказал о Лебедеве, принимавшем сложные случаи, об Августе, который научился вовремя звать врача, и о Матвее с его собственным журналом. Были ошибки, и часть людей пришлось передать в другое место, когда наших сил не хватало. Лечебница оставалась открытой всё время моего отсутствия. Я увидел, что ей трудно слушать длинный ответ, и остановился после главного: каждый теперь знал предел своих обязанностей и имя того, к кому обратиться дальше.

Елизавета попросила передать ей воду. Сделав несколько глотков, она напомнила о нашей первой встрече, когда я отказался обещать ей спасение. Затем вспомнила просьбу о подданстве и трёх тысячах рублей для лечебного дома.

Я почувствовал знакомое желание перечислить расходы и почти начал защищать смету. Государыня заметила это и остановила меня движением пальцев. У неё оставалось меньше сил, чем у человека, которого я когда-то пытался убедить.

— Деньги вы ещё вернёте по условиям, которые сами подписали, — сказала она. — Сейчас я спрашиваю о другом. Людей, способных работать без вас, стало больше? Я дала вам возможность начать. Вы вправе сердиться на мои ведомства, когда они медлят, только помните, ради кого снова идёте к ним. Просителей принимает тот, кому поручено, больные будут ждать помощи и после любого нашего разговора.

Я поблагодарил её за лечебницу и за возможность отправить людей к войскам с определённой работой. Обещать ей будущие победы при этих обстоятельствах не смог. Она чуть сжала мои пальцы, затем отпустила и закрыла глаза.

Я подождал, пока дыхание выровняется, прежде чем встать. Придворный врач подошёл к постели, и мы вместе проверили, удобно ли лежит её рука. Разговор завершился без нового приказа. В коридоре уже спрашивали, разрешит ли государыня подписать несколько бумаг.

Двадцать пятого декабря нас разбудили раньше назначенной смены. Елизавета отвечала всё реже, дыхание прерывалось, а усилие вернуться к нему отражалось во всём теле. Придворный врач велел убрать лишних людей из комнаты и попросил нас остаться. Лебедев поправил опору под её плечами, я проверил пульс и сообщил врачу, что чувствую. Мы продолжали уход, хотя каждый новый промежуток тишины заставлял ждать движения груди.

За дверью прошли быстрые шаги и стихли. Женщина у изголовья держала под рукой чистую ткань, не пользуясь ею. Я помнил многочисленные рассказы о смерти государыни, прочитанные когда-то давно. Ни один из них не сообщал, что делать с её ладонью в последние минуты.

Я согрел пальцы между своими, пока коллега снова прислушивался к дыханию. Потом грудь перестала подниматься. Мы проверили состояние ещё раз и назвали друг другу увиденное до того,