Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

— Ведите вора! — скомандовал я.

Толпа выдохнула. На помост выволокли «царевича Петра».

Мой приказ исполнили в точности. Он был вымыт, его волосы расчесаны, на нем была чистая, белая, как первый снег, рубаха и новые порты. Он не выглядел страдальцем или мучеником. Он выглядел здоровым, крепким мужиком, который идет на смерть. И оттого его страх был виден еще отчетливее.

Он упал на колени, не в силах стоять, но палач рывком вздернул его на ноги.

Вперед вышел дьяк с развернутым свитком.

— Слушайте, люди православные! — его зычный голос покатился над площадью. — По указу Боярской Думы! Вор и разбойник! За то, что назвался именем несуществующим! За то, что жег села и губил души христианские! За воровство и самозванство! Приговорен к смертной казни через повешение!

Ни слова о царе Федоре. Ни слова о покойном Дмитрии. Просто вор, укравший чужое имя.

Толпа молчала. В этой тишине чувствовалось напряжение. Кто-то жалел «царевича», кто-то сомневался. Нужно было разбить этот ореол.

Я кивнул Елисею.

Тот, одетый в богатый кафтан, легко взбежал на помост. Он не стал читать бумаг. Он подошел к краю эшафота, упер руки в боки и оглядел толпу с веселой, злой усмешкой.

— Глядите, православные! — крикнул он, тыча пальцем в трясущегося Петра. — Глядите на того, кто посмел назваться царевичем! Да не просто царевичем, а сыном покойного царя Федора Иоанновича. Которому только дочку бог и даровал, а мы ее не уберегли, да во младенчестве померла она. На святое покусился Иуда!

Елисей сплюнул под ноги осужденному.

— Видели бы вы, как этот орел драпал! — его голос был полон презрения и издевки. — Как только мы подошли, он своих казачков, что ему поверили, бросил подыхать! Казну награбленную в охапку — и в кусты, как заяц!

По толпе пробежал смешок.

— А когда мы его за хвост из кустов вытащили, — продолжал Елисей, входя в раж, — так он в ногах валялся! Сапоги лизал! Не губите, — визжал, — я не виноват! Всех сдал, всех продал, лишь бы шкуру свою поганую спасти! Тьфу, срамота!

— Иуда! — крикнул кто-то из толпы. — Собака трусливая! — подхватили, с другой стороны.

Смех и презрение — страшное оружие. Толпа, готовая минуту назад сопереживать, теперь улюлюкала и свистела, глядя на жалкого труса. Елисей растоптал его, уничтожил еще до того, как петля коснулась шеи.

Петр, слыша этот свист, окончательно обмяк. Он повис на руках палача, мыча что-то нечленораздельное.

Я махнул рукой.

Палач, деловито и споро, накинул намыленную петлю. Удар ногой выбивая чурбачок у него из-под ног.

Тело дернулось, вытянулось струной и начало медленно раскачиваться.

Я смотрел на это холодно. Ни жалости, ни торжества. Просто выполненная работа. Грязная, но необходимая.

Повернув коня, я подъехал к Мнишеку. Тот сидел, вцепившись побелевшими пальцами в луку седла, и не мог оторвать взгляда от синеющего лица повешенного.

— Уведите его, — бросил я страже.

Я развернул Черныша прочь от Лобного места. За спиной ревела толпа, но этот рев уже не трогал меня. Дело было сделано. Вор висел, страх был повержен, а народ получил свою порцию кровавой справедливости.

Но, проезжая сквозь расступающиеся ряды стрельцов, я думал не о повешенном. В голове звучали слова Иова: «Собор должен быть праведным».

Для того чтобы сесть на трон и удержаться на нем, нужно нечто большее, чем удавка. Нужно Чудо. Нужен перст Божий, указывающий на избранника.

У Спасских ворот, уже в седлах, меня ждал Прокоп с двумя десятками верных бойцов. Они были готовы к броску в Старицу за моей казной. Кони переступали с ноги на ногу, отряд был собран и подтянут.

Прокоп, увидев меня, тронул коня навстречу.

— Все готово, княже. Выступаем немедля.

Я поднял руку, останавливая его.

— Погоди, Прокоп.

Он натянул поводья, вопросительно глядя на меня из-под мохнатых бровей.

— Деньги — это важно, — сказал я, подъезжая вплотную. — Без них мы никуда. Но мне нужно еще кое-что.

— Помнишь пещеру в каменоломнях? И воина святого, что мы там нашли?

— Как не помнить, — кивнул он, и в глазах его мелькнула тень суеверного уважения.

— Так вот. Зайдешь в мои личные покои, в оружейную. В ларце, что замком заперт, лежит его меч. Тот самый, что я себе оставил. Заберешь его. Обернешь в бархат, бережно, как величайшую святыню.

Прокоп кивнул, запоминая.

— А потом поезжай в монастырь. К Игумену. У него хранится книга — Псалтырь древний, что при воине был. Скажешь ему: князь зовет. Не просит — зовет. Пусть берет Писание, берет отца Феодора — того самого, что со мной из-за вил «бесовских» спорил, — и едут в Москву.

— Попов-то зачем тащить? — не выдержал Прокоп, скривившись. — С ними же мороки в дороге, медленно поедут, ныть будут…

— Пусть едут! — отрезал я жестко. — Пусть облачаются в лучшие ризы. И святыни эти — меч и книгу — везут торжественно, крестным ходом. Чтобы каждый встречный видел.

Я посмотрел на площадь, где все еще гудел народ, и снова перевел взгляд на своего верного слугу.

— Нам нужно, Прокоп, чтобы Собор увидел не только мою силу. Нам нужно, чтобы они увидели Божью волю. Чтобы поняли: не я власть беру, а сам Господь через древних святых меня благословляет. Понял?

Прокоп почесал в затылке, сдвинув шапку. Он был человеком простым, и все эти высокие материи ему были чужды, но чуйка у него была звериная. Он понял суть.

— Хитро, — крякнул он. — Ох и хитро, Андрей Володимирович.

— Именно, — кивнул я. — Скачи. И храни груз пуще глаза.

— Сделаю, — серьезно ответил он.

Прокоп развернул коня, гаркнул команду своим людям, и отряд рысью ушел в ворота, растворяясь в утренней суете.

Я вернулся в кабинет. Отдыхать было некогда. Пока одни вешают воров, а другие скачут за золотом, государство должно работать.

А государство — это бумага. Горы бумаги.

Я сел за массивный дубовый стол, который еще помнил локти Лжедмитрия, и позвонил в серебряный колокольчик.

Спустя пару минут дверь отворилась. На пороге возник Ян Бучинский. Ныне мой личный писарь, выглядел идеально: черный камзол застегнут на все пуговицы, манжеты белоснежные, в руках — стопка свитков и гусиные перья.

— Звал, князь? — он поклонился с европейской учтивостью.

— Звал, Ян. — Я