Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

— Что нести, государь?

— Челобитные, — вздохнул я. — Те, что писали на имя покойного Дмитрия, да и на имя Думы за последние недели. Все, что в Разрядном и Челобитном приказах пылится без ответа. Неси сюда. Хочу знать, чем народ дышит.

Бучинский удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Через полчаса он вернулся, сгибаясь под тяжестью огромной кипы свитков.

— Вот, княже. Самые свежие. Дьяки говорят, руки не доходили разбирать.

— Разберем, — я взял верхний свиток, сломал сургуч. — Садись писать будешь. Коротко и по делу.

Мы погрузились в чтение. Это было погружение в самую гущу русской жизни — бестолковой, жестокой и местами смешной до колик.

— Вот, послушай, — хмыкнул я, разворачивая очередной лист, исписанный корявым почерком. — Посадский человек Ивашка бьет челом на жену свою, Акулину. Пишет: «Бьет меня смертным боем ухватом, за бороду таскает, и из дома в чем мать родила выгоняет». Просит унять бабу, ибо «сил мужских терпеть боле нет».

Бучинский, макнув перо в чернильницу, с трудом сдержал улыбку.

— И каков будет приказ?

— Пиши: «Ивашке выдать в приказе дубину казенную, дабы жену учил уму-разуму сам. А коли баба сильнее окажется — пусть в монастырь идет, раз с бабой сладить не может».

Ян быстро заскрипел пером, фиксируя решение.

Следующая челобитная была уже не смешной.

— От крестьян села Покровского, — прочитал я, и лицо мое помрачнело. — Жалуются на сына боярского Свиньина. Пишут: «Заморил совсем голодом, девок портит, а мужиков, кто слово поперек скажет, на привязь сажает и собаками травит. Третьего дня старосту насмерть запорол».

Я сжал бумагу в кулаке. Вот она, настоящая беда. Безнаказанность.

— Пиши, Ян. — Голос мой стал жестким. — «В село Покровское послать десяток стрельцов и подьячего проверить. Коли правда — Свиньина в Москву, на суд. Село отписать в казну до выяснения». И пометь себе: проследить, чтобы не откупился.

Мы работали еще час. Челобитные шли потоком. Купец жаловался на разбойников под Тулой, которые «обоз отбили и людишек в болоте утопили».

Какой-то юродивый требовал «царской грамоты на право пророчествовать», иначе грозил мором и гладом.

— А вот это занятно, — я развернул свиток дорогой бумаги.

— Боярский сын Засекин бьет челом на соседа своего, князя Волконского. Судятся за межу уже третий год. Засекин пишет, что Кочергин «колдовством» межевой камень по ночам передвигает. Якобы видел, как тот «обратившись в вепря дикого, землю рылом пахал, межу сдвигая».

Бучинский прыснул в кулак.

— В вепря?

— Вот и я думаю, — усмехнулся я. — Пиши: «Обоим дурням выписать штраф по два рубля в казну за то, что государевых людей бреднями отвлекают. Межевой камень поставить на место, и пусть дьяк печать поставит. Кто тронет — тому руку отсечь».

Я отбросил свиток. Голова шла кругом, но картина складывалась. Страна жила. Воровала, дралась, судилась, верила в чертовщину и надеялась на царя-батюшку, который придет и рассудит. И сейчас этим «батюшкой» был я.

— А вот тут, княже, дело государственное. О сговоре с нечистым, — Ян Бучинский позволил себе легкую улыбку, но глаза его оставались серьезными.

Он протянул мне свиток.

— Бьет челом десятский от Тверских ворот на стрельца Сеньку Кривого. Пишет, что тот притащил с разграбленного польского двора «ларь бесовский», который живет своей жизнью и грозит Москве гибелью.

Я взял бумагу.

«…А и держит Сенька в подклете у себя коробку малую, железную да деревянную. И исходит из той коробки день и ночь стук: тук-тук-тук, словно сердце нечистого бьется. А раз в час, без всякой руки человеческой, начинает та коробка визжать, скрежетать и бить в колокол малый, но голосом противным, явно знаки подавая врагам затаившимся…»

Я перестал читать и посмотрел на Яна.

— И чего это такое? — не сразу понял я.

— Так часы похоже княже, — выдал секретарь.

— Он что, часы с боем забрал?

— Похоже на то, — кивнул Бучинский. Редкая вещь, дорогая. Видать, у кого-то из знатных панов утащил.

Я снова уткнулся в текст:

«…А бабы соседские сказывают, что сей „стук“ есть отсчет времени до конца света, или же до прихода Антихриста. И что Сенька тот ларь салом смазывает и шепчется с ним, явно душу продавая. Посему просим: Сеньку пытать, а адскую машину утопить, пока она беду не накликала…»

Я откинулся на спинку кресла. Ситуация была абсурдной, но опасной. Из-за тикающего механизма дураки могли линчевать человека.

— Дикость, — выдохнул я. — Часы в прорубь…

— Какой приказ будет? — Ян уже обмакнул перо. — Стрельца наказать за мародерство?

— За мародерство сейчас пол-Москвы наказывать придется, — поморщился я. — Нет. Тут надо хозяйственно подойти. Часы — вещь полезная, мне в приказной избе пригодятся.

Я на секунду задумался, формулируя решение.

— Пиши: 'Стрельцу Сеньке поблагодарить за бдительное хранение трофея. Ларь «бесовский» изъять немедля и доставить ко мне в кабинет — я сам вместе с патриархом разберусь, у нас на него управа есть.

Бучинский хмыкнул.

— А соседям?

— А соседям и десятскому передать: пусть спят спокойно. Мы с механизма «заклятие» снимем святой молитвой и на государеву службу определим. И выдать Сеньке три рубля за «находку». Если просто отберем — обидится, болтать начнет. А так — продал государю диковинку, все довольны.

— Будет исполнено, — Ян быстро заскрипел пером. — Три за часы… Дешево ты, княже, ценишь.

— Следующий!

Секретарь протянул следующий свиток, но я видел, что напряжение немного отпустило. Пока народ боится «тикающих ящиков», а не голода — мы еще держимся.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге появился дьяк Власьев. Вид у него был озабоченный.

— Княже Андрей Володимирович…

— Что еще, Афанасий Иванович? — я поднял голову от бумаг.

— Тут дело… торговое. — Власьев покосился на Бучинского, но говорить продолжил. — Гость заморский пришел. Ян Питерсон, голландец. Тот самый, что мушкеты привез.

Я отложил очередную челобитную.

— Пришел за деньгами?

— За ними, родимыми. Требует оплаты. Грозится, что если не заплатим, больше ни одного фунта пороха не привезет… — дьяк развел руками.

Я вздохнул, потирая виски.

— Зови, — бросил я Власьеву. — Будем торговаться. Ян, — я кивнул секретарю, — убери бумаги, но далеко не уноси. Мы еще не закончили.

Бучинский, ловко сгребая свитки, исчез в боковой двери, а я приготовился