Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Ну, побежишь, подумал Клим спокойно. Добежишь до самого Поморья. И сдохнешь там под чужим забором ровно тем, кем тебя год назад выставили со двора законные братья. Дворовой приблудой без роду и племени, у которой в суме чертежи, а за душой — ворованный ларец да брошенные на расправу люди. Выйдет, что братья тогда, на третий день после отцовских похорон, сказали про него чистую правду.

Вот этого он им позволить не мог. Единственное это было на всём белом свете, чего он им позволить не мог.

— Не скули, — сказал Клим, оборачиваясь от окна. — Никуда мы не побежим. Думать будем.

И в ту же секунду за окном, с воротной вышки, звонко и отрывисто свистнул дозорный мальчишка. Со стороны озёрной дороги к мельнице скакали конные.

Двор Клим очистил за полминуты.

Он даже не кричал — вышел на крыльцо конторы, поднял руку, и староста Мирон у весов понял всё без слов. Баб из-под навеса смахнуло в заднюю клеть, мужики похватали мешки и утянулись за амбар, подводы прижали к плетню. Через двадцать ударов сердца посреди двора не осталось ни души, только из парового котла под давильней лениво курился белый дымок да пахло тёплым льном.

— Пятеро! — крикнул сверху дозорный пацан, скатываясь с воротной лесенки. — Дядька боярин, пятеро верхом! Три мужика с рогатинами, а впереди двое чистых!

Пятеро. Для Лютого мало, для тех волков с болота — слишком открыто. Те бы по дороге рысью в ворота не пошли.

— В давильню, живо, — коротко скомандовал Клим своим, уходя с крыльца через боковой переход. — Фома, Ерёма — по бокам у створок. Филат — на полати под крышу, самострел свой бери.

— Климушка, я ж с него только по воронам… — зашептал дьячок, бледнея до синевы, но старый охотничий самострел со стены снял и полез по приставной лесенке наверх, цепляясь полами за ступеньки. — По ком целить-то⁈

— В того, кто первый за железо схватится. И смотри не чихни там, с балки слетишь.

Клим прильнул к узкой щели у дверного косяка давильни. Во двор один за другим рысью въехали пятеро. У самой коновязи спешились — трое мужиков с рогатинами остались держать коней, озираясь на притихшие амбары, а двое впереди отряхнули дорожную пыль и направились прямиком к распахнутым воротам давильни, откуда валил тёплый пар.

Клим быстро показал братьям на пальцах: двоих впускаем, брус за спиной в скобы, а троих у коновязи Мирон с мужиками из-за амбара сам баграми подопрёт. Близнецы синхронно кивнули, Фома перехватил кузнечный ручник в здоровую правую руку.

Сам Клим вынул из гнезда запасной железный шкворень от пресса — аршин кованого прута в два пальца толщиной, — взвесил в опущенной руке и отступил за первую кадку с маслом, так, чтобы косой закатный луч из верхнего оконца бил входящим прямо в глаза.

Шаги подошли к самому порогу. Один шёл быстро, мелко и дёргано, а второй ступал неспешно, лениво, словно гулял по ярмарочным рядам после сытного обеда.

В распахнутом проёме выросли две тени.

Первого Клим узнал сразу, хоть они и застилали свет. Игнат Афанасьевич Лыков, молодой сосед с Больших озёр. Бледный, взъерошенный, в дорожном кафтане, с отцовской саблей на боку, за рукоять которой он держался так, будто сабля собиралась от него уползти. Лыкова Клим в расчёт не брал, ведь про то, что молодой боярин тих и собственной тени стесняется, в уезде знали даже собаки.

А вот второй…

Второй шагнул через порог в полосу пыльного света, остановился, с брезгливым любопытством оглядел закопчённые балки давильни — и у Клима внутри всё ухнуло вниз, будто под ногами провалился лёд.

Высокий, сухопарый, в распахнутой куртке поверх шёлковой рубахи, застёгнутой ровно на три пуговицы из шести. Тёмные волосы зачёсаны назад, небритая породистая скула, за поясом — длинный узкий нож в потёртых ножнах. От гостя за пять шагов тянуло дорогими столичными духами и такой нездешней, барской скукой, какую в Сухой Воложе отродясь не видывали.

Клим видел это лицо один раз в жизни. Сверху вниз, с дешёвого ряда Арены в Вольном Граде.

Рыбный поединок. Боярский хлыщ из команды Анны Мстиславовны, который вышел вничью с четырнадцатилетним пацаном настоящего Веверина.

Демьян Волконский.

Пока Клим это переваривал, братья Жердевы за спинами гостей молча, слаженно, как две половины одного капкана, толкнули створки. Ворота давильни сошлись с плотным ударом. Железный брус лёг в скобы. Сразу же сверху, с перекладины под потолком, сухо щёлкнул взведённый орех самострела.

Молодой Лыков подскочил на месте, крутнулся к запертым воротам, увидел двухметровых немых близнецов и с перепугу наполовину выдернул саблю из ножен.

Волконский даже головы не повернул. Только посмотрел вверх, на тёмные полати, откуда в грудь Лыкову глядел железный наконечник, и лениво заметил:

— У твоего арбалетчика руки трясутся. Если он сейчас спустит тетиву с перепугу, боярин, болт прилетит мне в плечо, а рубаха у меня последняя приличная. Убери саблю, Игнат, не нервируй человека на насесте.

Клим вышел из-за кадки на середину прохода. Шкворень он не прятал — держал вдоль бедра. Отступать было некуда, каяться — тем более. Начнёшь юлить перед таким, как Волконский, — сожрёт и костей не выплюнет.

— Здорово дневали, гости дорогие, — сказал Клим тем самым низким, хозяйским голосом, которым разговаривал с уездом. — С чем пожаловал к боярину Веверину, сосед? От Коршуна весточку привёз или сам решил поглядеть, как у меня масло бьют?

От такой наглости у молодого Лыкова перехватило дыхание. Он аж задохнулся, багровея от шеи до ушей, и ткнул в Клима пальцем:

— Да какой ты Веверин, вор крашеный⁈ Ты погляди на него, господин Волконский, он и при нас ломается! Я с настоящим Александром Владимировичем на Большом Совете за одним столом сидел! У него и рост не твой, и лицо не твоё, и… — Игнат замялся, подбирая главное доказательство, — и кафтан на нём был с бабочкой! А со мной его настоящий человек из столицы приехал, по его личному слову!

Клим даже бровью не повёл. Внутри всё звенело от натяга, как перетянутая струна на пиле, но голос он удержал:

— С его человеком, говоришь? — Он перевёл тяжёлый взгляд на Волконского. — Знаю я этого человека. Демьян Волконский, рыбник из команды боярышни Анны. Я на Арене в верхнем ряду стоял, когда ты с мальчишкой веверинским на ножах рубился. Осетра ты тогда