Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Волконский поднял одну бровь. Впервые за всё время с его лица сошла сонная скука, уступив место живому, почти охотничьему интересу.

— Надо же, — протянул он. — Слава бежит впереди меня, даже в такую дыру. Приятно. Только у меня к тебе, рыжий, маленький вопрос по ремеслу. Если ты стоял на трибунах и видел меня на Арене — какого ж лешего ты напялил этот ужас, вымазал башку луковой шелухой и называешься моим новым хозяином?

— Крушиной, — поправил Клим спокойно. — Шелуха до третьего пота течёт, а крушина с квасцами держит долго.

Он сделал шаг вперёд, останавливаясь в трёх аршинах от столичного гостя, и чуть приподнял железный шкворень. Братья Жердевы у ворот синхронно перехватили молоты.

— А теперь слушай меня, боярин Волконский, — сказал Клим тихо и раздельно. — Здесь тебе не Арена, и судей на помосте нет. Твои трое с рогатинами остались за воротами под присмотром моих мужиков. В грудь твоему сопляку смотрит взведённый болт с десяти шагов — тут даже косой Филат не промахнётся. А мои немые ломают хребты быстрее, чем ты вытащишь свой ножик. Так что давай без гонора. У тебя есть ровно минута объяснить мне, зачем вы сюда припёрлись и кто ещё про меня знает. Не понравится ответ — уедете оба отсюда в бочках под льняным жмыхом. До самой осени никто не сыщет.

В давильне стало так тихо, что было слышно, как с деревянного жёлоба в кадку с редким звоном падают последние капли масла. Кап. Кап. Кап.

Лыков стоял ни жив ни мёртв, побелев обратно, но руку с эфеса не убрал — только шагнул на полкорпуса вперёд, неловко заслоняя собой Волконского. Клим отметил это движение краем глаза: трусоват барчук, а породу помнит.

Сам же Демьян смотрел на Клима без малейшего испуга. Он вообще не смотрел ни на шкворень, ни на братьев у дверей — он разглядывал Клима с тем ленивым, оценивающим прищуром, с каким старый кабацкий костолом смотрит на молодого, который правильно взял хватку.

Потом Волконский вздохнул, обошёл застывшего Лыкова и преспокойно шагнул к ближней липовой кадке.

Ерёма у ворот дёрнулся было, на потолке скрипнула доска под Филатом, но Клим качнул шкворнем: стоять.

Демьян опустил два пальца в золотистую гладь, поднял, посмотрел каплю на просвет против косого луча, понюхал и слизнул с подушечки. Подержал на языке, прикрыв глаза, как дегустатор над столетним южным вином.

— Без прожарки, — сказал он задумчиво. — Паром грел, перед тем как под клин пустить?

Клим моргнул, сбитый с толку. Железный шкворень в его руке чуть качнулся.

— Паром, — ответил он машинально. — На жаровнях оно горит, от него и чад, и горечь.

— Горит, — повторил Волконский с искренним уважением и вытер пальцы о полу своей куртки. — Слыхал, Игнат Афанасьевич? Мы с тобой ехали ловить ярмарочного вора, а нашли единственного человека к северу от столицы, который умеет давить масло так, что в нём не стыдно утопить мою ряпушку.

Он неспешно повернулся к Климу, засунул большие пальцы за пояс возле узких ножен и встретился с ним взглядом, игнорируя и взведённый самострел под потолком, и кузнечные молоты у запертых ворот.

— Холодный жим, без гари. Моё почтение, коллега, — лениво произнёс Демьян. — А приехал я затем, чтобы объяснить тебе, крашеному идиоту, почему к завтрашнему вечеру нас с тобой будут вешать на одной перекладине — если мы прямо сейчас не сядем в твоей конторе и не придумаем, как продать твою рыжую башку подороже.

Волконский

В давильне стояла такая тишина, что было слышно, как на потолочной балке под неведомым стрелком тоненько поёт сухое дерево, а в кадку с редким звоном падают последние капли масла.

Самозванец не шевелился. Железный шкворень в его кулаке смотрел в земляной пол, но плечо было напряжено — стоило качнуться не в ту сторону, и этот приземистый бычок с крашеной башкой пошёл бы на таран не раздумывая. Демьян знал эту породу. Таких бьют обухом по темени, а они встают и зубами ищут твоё колено.

— Про завтрашний вечер можешь меня не пугать, столичный, — произнёс рыжий, не опуская взгляда. — То, что Коршун послал одноглазого Лютого с двадцатью топорами жечь мою маслобойню, мне староста ещё с утра доложил. Только ты меня в одну петлю с собой не вяжи. Со своими гостями я сам разберусь, а ты мне лучше скажи, какого рожна ты сюда прискакал.

Игнат Лыков у запертых ворот не выдержал — шагнул вперёд, всё ещё стискивая рукоять отцовской сабли:

— Сам ты разберёшься, вор крашеный⁈ — голос у молодого боярина звенел от злости и недавнего страха. — Лютый сегодня на рассвете у меня на озёрах был! Два десятка конных с топорами! Лодки все до единой на глазах у мужиков порубили, ледник запалили, еле угол отстояли! А завтра к вечеру, сказал, сюда придут — тебя прилюдно шкурить, чтоб никто в уезде не смел со столичными знаться!

Рыжий перевёл тяжёлый взгляд на Лыкова, потом снова на Демьяна.

— Вот потому мы с тобой и на одной перекладине, коллега, — спокойно подтвердил Волконский. — Мне Лютый заочно пообещал омут на шею вместе с моими бочками, если я с этого берега не уберусь. А если завтра вечером двадцать топоров Коршуна вздёрнут на этих воротах человека, который звался боярином Вевериным, и Синдикат утрётся — со мной в этом краю ни один мужик разговаривать не станет. Рыба сгниёт, дело встанет, а настоящий Александр Владимирович спросит за это с нас обоих.

Самозванец мрачно пожевал губами. Внутри у него явно шла тяжёлая борьба между привычкой огрызаться и трезвым расчётом.

— С топорниками за крепким тыном я бы ещё поспорил, — процедил он наконец. — Хуже другое. Коршун, видать, решил не ждать завтрашнего вечера и обложил мельницу со всех сторон. Час назад мои кузнецы за болотной гатью на его лазутчика напоролись.

Игнат Лыков удивлённо моргнул:

— На какого ещё лазутчика? Гордей Силыч сроду лазутчиков по болотам не держал! У него вся расправа на виду: прискакали днём, пошумели, порубили, страху нагнали — и в кабак! Зачем ему от мужиков в кустах прятаться, когда ему вся округа и так кланяется?

— Затем, чтобы ворота заранее пристрелять, — отрезал рыжий и кивнул на старшего из двухметровых немых