Клыки и стрелы - Алёна Олеговна Васильева

Откуда? Здесь, сейчас, на исходе сечня, в самом конце зимы? Любой ребёнок знает, что лисята нарождаются в березень, а к листопаду да грудню уже сами выходят на промысел, без родительской помощи.

— Чудно-о, — протянул Ждан, незаметно подошедший и вставший за спиной у сына. — Зима на дворе, а он ещё сосунок. И выжил ведь как-то по такой холодрыге! Боги шельмуют, не иначе.

Он вытащил из-за пояса широкий нож. Лезвие блеснуло в лунном свете.

— Ну да что уж теперь, один — не жилец он, — охотник сделал шаг вперёд. — Хилый, тощий, охотиться сам не умеет. Глядишь, хоть Белаве на рукавички сойдёт.

— Тятька, нет! — Храбр сам не понял, как эти слова сорвались с его губ. Раньше он и в страшном сне помыслить не мог о том, чтобы перечить отцу.

Так же, будто в полусне, помимо собственной воли он шагнул вперёд и, раскинув руки, загородил собой зверька. Тот ещё пару раз тявкнул, жалобно, тоненько, и снова притих.

Ждан оторопел на секунду, потом попытался отстранить парнишку:

— Отойди, Храбр. Не дури.

— Он же маленький! — голос парня предательски сорвался. — Он не виноват, что так вышло! А со шкуры его проку тебе никакого. У сестрицы этих рукавичек — что грязи! Не убивай!

— Он же и так помрёт, — всё ещё пытался увещевать отец, но взгляд его уже сделался жёстким, колючим. — Что ты как девка разнылся? От холода, от голода по-твоему лучше преставиться, чем от доброго железа?

— Я его выкормлю, выучу! — выпалил Храбр. — Приручу! Будет как пёс, на охоте помогать, Белаву смешить, матушке ноги согревать по вечерам!

— Глупости! — сердито отмахнулся Ждан. — Вот уж блажь выдумал, лису как собаку держать. Зверь это хитрый и своевольный, служить, как должно, не будет. Возьмём мы весной нормального щенка, заместо нашего Серого. Уж и сам о том подумывал. Без псины-то в нашем деле тяжко.

— Нет! — Храбр сжал кулаки. Воспоминание о старом верном Сером, уснувшем на изломе осени у матери в ногах, да так и не проснувшемся, заставило горячие слёзы прихлынуть к глазам. Вот уж и правда, как девка!

Отец решительно стиснул его плечо. Лицо Ждана в лунном свете стало похоже на каменную маску. Даже сквозь добротную одёжу его железная хватка была куда как болезненна. Охотник был зол, но не столько на сына, сколько на то, что приходится тратить время на пустые споры.

— Сын, отойди. Добром покамест прошу.

— Не отойду.

Затрещина вышла крепкой, запоминающейся. Голова Храбра мотнулась в сторону, в глазах на миг потемнело, а звон в ушах, казалось, и вовсе поселился на веки вечные. Парнишка неловко шагнул в сторону, потерял равновесие и упал на колени.

Лисёнок, окончательно потерявший разум от страха, бестолково заметался у ног охотников. Храбр, совершенно не думая о том, что делает, схватил его поперёк живота, прижал к себе и, вскочив на ноги, бросился прочь.

— Стой, дуботолк! — заорал Ждан.

Но Храбр уже нёсся вниз по склону оврага. Отец дёрнулся было вслед за ним, но по окрепчавшему насту лёгкого мальчишку подволоки несли, будто к ним приделали крылья.

— Вернись, баламут! Замёрзнешь ведь! — заорал охотник во всю мочь, но сын не слышал. Или не слушал.

Лисёнок в его руках верещал, извивался ужом и отчаянно царапался, пытаясь освободиться. Зубы его, маленькие, но острые, будто швейные иглы, пробили плотную кожу и мех рукавицы и впились в ладонь. Храбр сдавленно зарычал от боли, но не разжал пальцев. На глазах от обиды, боли и страха выступили слёзы, но он продолжил мчаться, не разбирая дороги, всё дальше и дальше в ледяную вотчину Мораны.

Луна медленно ползла по небу, мертвенно-белая и равнодушная. Свет её щедро расплёскивался по снегу, и казалось, что во всём мире осталось только два цвета: белый и чёрный. Белый снег, белая луна. Чёрное небо, чёрные стволы деревьев и такие же угольно-чёрные тени от них. Извечное противоборство добра и зла. Только Храбр не взялся бы сейчас сказать, на какую из сторон он только что шагнул, воспротивившись отцу и защитив зверя, которому и так почти наверняка предначертано было умереть.

Лисёнок постепенно затих, только мелко дрожал и прижимался к груди Храбра, будто ища защиты у того, кто его украл у смерти. Хотя, скорее всего, просто обессилел или выжидал подходящего момента, чтобы удрать.

Молодой охотник, продолжая упрямо переставлять ноги, слышал только шорханье снега под ногами да собственное тяжёлое дыхание.

Сколько Храбр пробежал в лесную глушь, одним богам ведомо. Боль в ладони притупилась, наверно, и кровь в ранке уже затворилась. Зато ноги явно требовали отдыха, да и мороз кусал всё пуще.

Неловко зацепившись одёжей за выступающую ветку, парнишка чуть не упал. Зверёныш всё-таки вылетел из рук, с писком перекувырнулся и затих в снегу. Храбр, хорохорясь, произнёс вслух несколько бранных слов, коими при свидетелях сотрясать воздух дюже непотребно, но подбодрить себя не удалось. Из глаз хлынули постыдные детские слёзы. Разом догнали его и обида, и усталость, и отчаяние. Лес вокруг казался чужим, злым, бесконечным. Юный охотник отлично понимал, что из-за своего дурацкого поступка скорее всего умрёт здесь. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

— Да вот чтоб тебя… — прошептал он, глядя на лисёнка, но ругая в первую очередь себя.

Зверёк почему-то не убегал. Сидел в двух шагах, сжавшись в комок, и молча таращился в ответ. Сейчас, в ярком лунном свете, он казался ещё более несуразным. Тощий хвост с реденькой шерстью лежал на снегу, будто верёвка. Огромные уши настороженно подрагивали.

Храбр медленно перевёл дух. Сил, да и смысла идти дальше не было. Вот утром можно будет покаянно вернуться по собственным следам и получить вполне заслуженную взбучку, а сейчас — потребно как-то дожить до рассвета. Доброй одёжи недостаточно, нужно искать укрытие.

Парнишка огляделся, и намётанный глаз выцепил чуть поодаль сугроб характерной формы. Охотник доковылял до него и убедился, что прав: когда-то ураган выворотил здесь немалых размеров дерево, и в снегу у корней зияла чёрная яма, явно глубокая