Погоня за судьбой - Ди
— Родители опять будут в слёзы. Что ты маме скажешь, когда вернёшься домой?
— А чё она мне сделает? — В голосе Рубио зазвенела наглая, отработанная бравада. — Я права знаю!
Водитель вдруг вмешался, срываясь на крик:
— Какие тебе, выродок, права?! — Он рванулся вперёд, и полицейский едва успел вставить плечо между ними. — Вас, падлы, по домам не бьют, вот вы и распоясались! По-хорошему не понимаете!
— Сеньор, успокойтесь! — Голос военного полицейского стал жёстким. — Статья четырнадцать, закон о защите прав детей. Ещё слово — и я вас оформляю.
— Да я… он…
— Вальдес, вызывай скорую, — бросил полицейский напарнику, а затем наклонился к парню. — Санчо, тебе через два с половиной года двадцать один. Все поблажки кончатся. Одумайся, пока не поздно.
— Два с половиной года! — Санчо фыркнул, и в этом звуке прозвучал весь цинизм его поколения. — Да за это время последняя нейронка сменит три релиза! Выйдет пять сезонов «Вечных Ёлок»! Я живу сейчас, старик, а ваше «потом» уже никому не нужно! И я хочу жить в своё удовольствие! И никто мне не помешает, а вас, сеньоры, ювенальная полиция сожрёт без соли. Вот так-то!
Я наблюдала, как у водителя наливались кровью даже уши. Он задыхался, не в силах вымолвить ни слова — ведь система защищала не его, сознательного гражданина — она защищала идиота в костюме вишни… А я вспоминала себя — ту далёкую себя из прошлой жизни, девочку из интерната, которая тоже думала, что «потом» не наступит, что нужно хватать сейчас, потому что завтра тебя могут избить и растоптать… Только вот я не играла — я была занята выживанием.
Следующие несколько минут Санчо сидел на бордюре и охал, схватившись за колено, а полицейские составляли протокол. Компания дождалась прилёта аэромобиля скорой помощи, в который, окутав одеялом, погрузили «вишню» и увезли в неизвестном направлении. Вскоре улетел и полицейский глайдер, водитель сел в машину и скрылся за поворотом, а я осталась стоять, глядя на пятно на асфальте рядом с оставленной одинокой плюшевой головой вишни.
«Вот и весь твой бунт, Санчо Рубило», — подумала я. — «Пятно грязи. Идеальная метафора этой эпохи, что уже обзавелась гимном и эпиграфом…»
Невзрослеющие дети играют в свою игру со смертью, потому что им было скучно. Их жизнь в вывернутом наизнанку мире была настолько безопасна и пуста, что им приходится выдумывать себе адреналин, и самое страшное было в том, что их защищали. Система обнимала их, этих самоубийц в плюшевых костюмах, и шипела на тех, кто осмеливался им помешать.
Они не боялись машин. Они боялись скуки — и это было куда страшнее…
* * *
Солнце въелось в яркую синеву неба, словно раскалённая монета, вплавленная в эмаль. Жара стала осязаемой, тяжёлой пеленой — я скинула куртку, и та повисла на плече мёртвым грузом. Коттеджи сменились домами-коробками побольше, и я вышла на проспект.
Он был живописен, как разбухшая в воде открытка — под ногами хрустело битое стекло, а по асфальту на ветру катались иссохшиеся пластиковые бутылки, словно выбеленные солнцем кости. Воздух гудел от какофонии жизни: из машин-дискотек рвалась музыка, из парка в отдалении нёсся визгливый хохот, кто-то пьяным басом орал из окна, сопровождаемый звоном бьющейся посуды.
Навстречу прошла процессия существ в неоновых лохмотьях, размалёванных так, что не понять — маски это или лица. Они обсуждали вчерашнюю оргию с такими подробностями, что становилось стыдно. Мимо пронеслись на грависамокатах трое — задом наперёд, с вызовом глядя на мир, который, как они знали, не посмеет их наказать. Премия Дарвина ждала своего героя, и они рвались в финалисты.
Это была не жизнь, а её яркая, гротескная симуляция, пародия на беззаботность. Я миновала отели, из которых, как из перезрелых плодов, вываливались толпы туристов. За заборами шумели аквапарки — храмы потребления простых удовольствий…
И вдруг я ощутила тихую, едкую зависть, как дым, обжигающий нёбо.
Я завидовала им — только не их веселью, а их незнанию. Их миру, где самым страшным было проиграть в рибблинге или не попасть на вечеринку. Они купались в своём невежестве, как в тёплом море, и были счастливы — они не носили в себе пустынь Пироса, болот Каптейна и леденящего ужаса, что проникает в душу сквозь тьму. Их реальность была плоской, удобной, и чертовски далёкой от моей…
Я шла, и мне вспомнился закон — мой собственный, выведенный в противоположность эйнштейновскому принципу гравитационного замедления времени. Закон ускоренного времени благополучия. Сытная праздность перемалывает дни в пыль быстрее любой гибернации — я хорошо знала это. Я пережила это на ныне погибшей Циконии, где месяц счастья испарился, как капля на раскалённом камне, не оставив ничего, кроме горького осадка соли на губах и чувства, что тебя обокрали…
Но вот, контрастом всей этой мишуре, передо мной возникло спасение — тихий трёхэтажный дом с аркой. Оазис спокойствия среди базарных криков. За аркой открылся дворик-колодец, прохладный и уютный; с одной стороны — брошенные машины, с другой — стройные шеренги горшков, клумб и баночек с рассадой. Тоже жизнь, но другого сорта — ухоженная и тихая.
А ещё музыка. Она лилась сверху, со второго этажа. Не бит, не рёв и не грохот — настойчивая, живая виолончель и пронзительная скрипка, что сплетались в нервный, трепещущий узор, который бился в такт моему собственному беспокойству. Я поднималась по мраморным ступеням, и звук нарастал, обволакивал, становясь почти физическим. Смычок водил по моим собственным нервам.
Миновав пролёт, я увидела человека. Щуплый и белоснежно седой, он сидел спиной ко мне в кресле-качалке у планшира, который отделял затенённую галерею второго этажа от внешней стороны дома, выходящей на аллею. По ту сторону дороги над одноэтажным коттеджем открывался вид на синюю полоску воды — далёкую, недосягаемую, как сон, отделённую от нас плешивыми увалами и низкими разноцветными домиками.
Музыка подошла к кульминации, к тому болезненному, прекрасному разрыву, после которого может быть только тишина… и на самом высоком, удушающем звуке — оборвалась. Портативная колонка, стоявшая на столике возле кресла, смолкла. Человек же повёл плечами, кресло скрипнуло, развернулось, и из тени на меня уставились два бледных, внимательных водянистых глаза.
— Ноябрь, — слабым старческим голосом произнёс человек. — Не правда ли, прекрасная музыка? Рихтер написал её полтора века назад, а она до сих пор берёт за душу.
— Да, очень сильная композиция, — согласилась я, разглядывая незнакомца.
— Ты знаешь, про что она? — спросил он и испытующе уставился на меня.
Лёгкая рубашка с коротким рукавом обнажала тонкие морщинистые руки, аккуратные серые брюки со