Погоня за судьбой - Ди

Ветер прокатил по полю бескрайнюю тёмную волну и стих.

Я готова. Наконец я готова, что бы там ни было, что бы меня ни ждало. Я буду отогревать их лица своим дыханием. Целую вечность, если потребуется.

Третья ступень, четвёртая, пятая… Деревянный порог был прямо передо мной…

— Парадокс, — проскрипел за спиной голос Мэттлока, будто шорох переворачиваемых страниц. — Ты тянешься к мёртвым из любви к ним, но боишься вернуться к живым из страха перед жизнью. Так что же сильнее в итоге, Лиза? Сила, которая влечёт тебя вперёд, или та, что держит на месте? Любовь… или смерть?

— Я не знаю, — ответила я. — И не хочу знать. Единственное, чего я хочу — это наконец вернуться домой и встретиться с родителями, какими бы они ни были.

— С родителями… — пробормотал старый археолог. — Тебе не интересно, почему мы все — тут, снаружи, а они — ни разу не вышли?

Я обернулась. У крыльца стояли все мои воспоминания. Слегка сгорбился седой профессор в своём старомодном костюме, в пробковом шлеме, с тросточкой на запястье. Марк, сунув руки в карманы, стоял с напряжённым ожиданием на щетинистом лице. Элизабет Стилл в пилотской куртке с меховым воротом держала на руках младенца, укутанного в белоснежные пелёнки. Стояли бок о бок рыжий Руперт и высокий сухощавый Отто, чем-то неуловимо похожие друг на друга, словно братья. Все они — даже кроха Рамон в смешном чепчике и с соской во рту — внимательно смотрели на меня.

— Я знаю, почему. — Я обвела взглядом эту большую и странную семью, которая сопровождала меня всю вечность в золотистом пшеничном поле, пока я наматывала круги вокруг дома. — Мама с папой остались дома и ждали меня, но тогда я не пришла, и они замёрзли. И они до сих пор ждут. Теперь я наконец свободна и могу встретиться с ними.

— Ты уверена, что знаешь, что за этой дверью? — спросил Марк.

— Мой дом, что же ещё?! — воскликнула я. — Моя семья!

Повернувшись к двери, я сделала шаг и потянулась к бронзовой рукояти.

— Прежде, чем ты откроешь эту дверь, ты должна дать себе правильный ответ, — тихо, но настойчиво сказал Мэттлок. — Сначала — ответ. И только потом — вопрос, потому что, задав его, обратной дороги нет.

— Я не хочу, профессор! Пожалуйста! — взмолилась я. — Я устала! Устала от вопросов и ответов! Я просто хочу, чтобы всё кончилось!

— Лиза, ещё не поздно всё исправить, — сказал Марк.

— Что?! Что я могу исправить?! — голос сорвался на крик, отчаяние забилось в груди. — Я ничего не исправлю, я всё потеряла! Я никого из вас не смогла спасти, вы все умерли и теперь бродите за мной по пятам! Я любила и до сих пор люблю вас всей душой, но я не могу так больше! Оставьте меня наконец в покое!

— Зачем ты так? — тускло обронила Элизабет Стилл. — Неужели ты ещё не поняла? Мы живы, пока ты нас помнишь.

— И что с той памятью, когда всё исчезнет?! — воскликнула я. — Когда исчезнет сама память?!

Ладонь легла на рукоять. Они там, внутри, за дверью. Улыбаются. Джей в нетерпении колотит по полу хвостом. Ведь так? Они же действительно там?

… — Я помню твои… Нет, не последние… Твои слова — ты сказала, что любишь меня, — шептала ночная тишина голосом Софи, роняя на спелые колосья солёные капли дождя. — Ты так долго молчала… Я уже не надеялась, но ты всё-таки сказала это…

Разве я говорила, что люблю тебя? Та, что это сказала, была безнадёжно далеко от меня. Нас связывала не любовь, а гравитация — но я больше ничего не вешу…

И в этот момент реальность дрогнула. Сквозь бархат вечного лета, сквозь шелест пшеницы прорвался звук. Не здесь, а там, вдали — я услышала её слезу. Горячую каплю — как она упала и разбилась на коже щеки невозмутимого, безмятежного, словно у покойницы, лица. И этот чужой, живой жар обжёг заледеневшую душу.

По волнам поля с глухим стуком барабанил дождь, но капля была всего одна.

… — А я… я не могу без тебя, — выдохнула она. — Я исчезаю…

… Что-то жарко и больно разорвалось в груди, и тысячей молний сверкнуло страшное осмысление: вернувшись домой, я останусь там навсегда. Дом — это конец, лёд, вечный сон без сновидений. И я больше никогда, никогда, никогда не почувствую эту рвущую душу на части боль, что зовётся жизнью. И не увижу ту, чья боль стала моей.

… Где-то снаружи, далеко-далеко, в тишине, нарушаемой лишь писком и дыханием аппарата, она сжимала мою руку в своих, и сквозь онемение до меня доходил отчаянный, живой жар её пальцев. Она словно чувствовала близость моего выбора и впивалась в мою ладонь, будто пыталась удержать меня от падения в пропасть своими хрупкими ногтями.

— Ты стала единственным миром, в котором я могу существовать, — шептала Софи. — Это ужасно… Но без тебя меня не станет…

… Если я отпущу её руку, она провалится в нашу общую бездну и разобьётся… И я поняла, что не могу её оставить, даже если это убьёт нас обеих, ведь её падение стало и моим. Разжав ладонь на медной ручке, я в безотчётном порыве развернулась, соскочила с крыльца и побежала. Во весь опор.

— Вот он, ответ! — прокатилось эхом по полю. — Не в прошлом, а в будущем! Не в покое, а в движении!

Я бежала, спотыкалась, падала и снова бежала — прочь от дома-ловушки, дальше и дальше, — а вокруг палящим пламенем разгоралась пшеница. И сквозь гул огня — едва слышно — прозвучал голос Марка:

— Беги, Лиза. Живи. Это и есть твоя месть.

Жёлтые колосья взрывались факелами, жар прожигал кожу, треск огня глушил весь трясущийся и дрожащий мир, и в его сердцевине был только один звук — её голос. «Я исчезаю…» А я бежала сквозь пламя и боль и думала только об одном: «Не отпускай, Софи. Я иду… Иду…»

Я слышала лай — он отдалялся, истончался, а на пороге дома, в самом сердце пожирающего всё пламени, стояла моя тень — та, что решила остаться. И её губы беззвучно повторяли знакомую, убаюкивающую мантру в такт моему безумному бегу: «Дочитаю… и пойду… Дочитаю… и пойду…»

… Меня — моё сознание, душу и разум