Погоня за судьбой - Ди
Тихие всхлипы доносились до меня, пока я вязла в сновидении. Врастала в него медленно, захлёбываясь тьмой, мучительно и беспокойно. Глаза непроизвольно метались под сомкнутыми веками, в голове скрипели осколки разбитого разума, который, казалось, разлетелся вдребезги по всей этой комнате.
— Она сделала большое дело, — сказал мужчина, и в его голосе прозвучала неуклюжая, мужская попытка утешения. — Спасла ребёнка. И вернулась сюда за нами, ради нас.
— Ради нас? — голос девушки был плоским, лишённым даже горечи. — Посмотри на неё, Вася. Посмотри, во что её за это превратили… Она лежит там, в своей крови, и не помнит даже, как выглядит… Как же хочется повлиять на судьбу, поменять её, вовремя свернуть туда, куда нужно, — слабо бормотала девушка. — Они с самого начала хотели её убить — и в итоге своего добились…
* * *
На дверях висел замок… Взаперти сидел щенок… Не осталось никого — все ушли до одного…
Проснись! Ну же, просыпайся! Почувствуй, как в смоляной черноте вскипает вулканическое пламя! Это жажда мести — и она нашла выход наружу! Высшая справедливость, воплощённая в маленьком человеке, возносящая его на вершину собственного всемогущества. Наверху, над облаками всё становится неважным — ни то, что было до, ни то, что будет после. Есть только этот самый момент — когда твоя рука занесена над жертвой высшей справедливости. И через мгновение она обрушивается вниз, свершая приговор…
ЧАВК! ЧАВК! ЧАВК!.. Влажные, тупые хлопки, не похожие на звук извне. Они рождались внутри черепа, были воспоминанием о звуке, вывернутым наизнанку. Умерщвлённый тысячелетие назад убийца моего друга вновь агонизировал перед глазами, застланными пеленой ярости, а острый скальпель вонзался в горло. Раз за разом, снова и снова, удар за ударом, пока горячая бордовая жизнь стремительно покидала поверженное тело…
Ощущение высоты под ногами стремительно улетучивалось вместе с затихающим сердцебиением жертвы, далёкий горизонт воспоминаний таял и съёживался, и в памяти оставалось лишь одно имя. Простое имя хорошего человека, теперь отмщённого. Теперь я должна была не забыть его! Нужно сохранить его во что бы то ни стало!
… На барабанных перепонках всё ещё отпечатывался крик, сорвавшийся с уст. Вновь рождаясь из небытия, я стискивала зубы, а кожа моя горела огнём. Где-то, казалось, шипел и свистел пожарный гидрант.
«Пока я ничего не вижу, меня нет», — твердила я про себя. — «Меня нет, пока я не открыла глаза! Меня нет…»
«Но я есть», — отозвалось преоптическое ядро — маленький пучок нейронов в переднем ядре гипоталамуса. — «Именно я дарю тебе эти ощущения. Обработай их! Соберись из обломков и ищи себя!»
Теперь и я здесь! Я чувствую и слышу их — ощущение облепившей меня материи, равномерное навязчивое шипение, вспышки стробоскопа, пробивающиеся сквозь плотно сжатые веки, и едкий запах горелого пластика. Мгновение, движение век — и я натыкаюсь на себя, сидящую на полу тёмной комнаты, покрытом равномерным слоем воды. Вода лилась сверху, с потолка, и сразу отовсюду. Она была прохладной, заливалась за шиворот, пропитывала ткань и кожу. В следующее мгновение сверкнула вспышка — мигнули сразу все стены одновременно, на краткий момент освещая помещение.
Переломанные многосуставчатые руки торчали из стен, крючьями механических кистей нависая над полом, отбрасывая изломанные тени на стены и потолок. Через краткий миг всё вновь скрылось во тьме, и, оттеняя касание волглой материи, появилось ощущение уже в моей собственной руке.
Казалось, её опустили в кипящее железо, где она пылала, но никак не могла сгореть дотла. Шаря мехапротезом по живому предплечью, я чувствовала адское жжение пополам с притуплённой, расфокусированной и смазанной болью, пропущенной сквозь расстроенный оптический фильтр.
Звонко отщёлкнулась секунда — и новая вспышка выхватила блестящий сгусток бордового мяса перед глазами. «ОТТО»… И снова — тьма. Боль становилась всё отчётливей, всё ощутимее, и я уже ждала новую вспышку медленного стробоскопа, умозрительной кистью дорисовывая отпечатанную на сетчатке глаза картину с кровавым пятном в центре.
Новый засвет озарил внутреннюю сторону предплечья, на которой до самого мяса были высечены четыре буквы. «СОФИ» — неровные, торопливые, как бы написанные левой рукой в темноте, глубокие надрезы наживую сочились свежей набухающей кровью. С особенным тщанием была выведена буква «Ф», до клочьев кожи, свисавших на честном слове.
Онемевшие пальцы скрючил спазм, а прямо передо мной на ковре лежал треугольный осколок толстого стекла. Тот самый, который я, вновь вброшенная в этот мир, выронила на пол минуту назад. Машинально, чтобы защитить себя от враждебной окружающей действительности, я схватила осколок и, сотрясаемая крупной дрожью, поднялась на ноги.
Некогда белые стены были испещрены неровными дырами и покрыты извилистыми трещинами. Пробития от ударов чем-то тяжёлым чернели, обрамлённые радужными кляксами изорванной жидкокристаллической матрицы, из которой торчали белые крючья застывших манипуляторов. Краткое мгновение — и комната снова погрузилась во тьму.
Туда… Прямо… К выходу. Кровь смывала прохладная вода, льющаяся с потолка, промывала порезы, но нужно было перетянуть чем-нибудь рану, какой-нибудь тряпкой, пока я совсем не ослабла…
«Ведь если ты ослабнешь, мы не сможем сопротивляться», — констатировала лимбическая система в моей голове.
Я оглянулась. За спиной неровным провалом зиял прямоугольник окна. Оно чернело на фоне тёмной комнаты и было похоже на кисельную плёнку. Обвисшая и поплывшая, будто оплавленная невероятным жаром, эта плёнка была насквозь пробита чем-то тяжёлым. Оплавленный кусок окна был выломан, а за ним не было ничего — ни неба, ни фонарей, ни узкой улочки под полукруглой галереей — лишь непроглядная тьма.
Тени, рождённые стробоскопом, дёргались и пульсировали в такт боли в висках. Они сходили со стен, принимая формы крючьев и лезвий, норовили зайти сзади, в спину — единственное место, где не было глаз. Поэтому я покрепче сжала своё оружие — закопчённый, окровавленный осколок этого самого стекла толщиной в добрый сантиметр.
Через шипящую завесу воды из потолочных разбрызгивателей я заковыляла к выходу из комнаты. Небольшая, некогда опрятная прихожая освещалась ровным приглушённым светом, пол её также был залит водой, по которой плыли красноватые разводы.
Это моя кровь? Или чья-то ещё?
«А ты как думаешь?»
Уткнувшись глазами в бордовый шлейф, ползущий из ванной, и прижимая к себе искромсанную руку, я добрела до двери в санузел и осторожно заглянула внутрь.
— Это… я… — просипела я.
Крошечная ванная комната была разбита вдребезги. Стены испещрены выбоинами, от зеркала ничего не осталось — его осколки усеивали залитый розоватой жидкостью пол, смешиваясь с кусками сорванной с посадочного места некогда овальной раковины.
Из пожарных