Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

Развитие чего угодно лучше всего видно на примерах. Литературная фантастика в этом смысле не исключение.

Можно, конечно, ткнуть указкой сначала в катастрофически плохо написанную повесть Гернсбека (штрих в начале временной шкалы, 1911 год), а затем перевести ту же указку к концу временной шкалы, скажем, на 1996 год, где — «Шрам» Дяченко, «Опоздавшие к лету» Лазарчука и бездна других восхитительных современных книг, ничем не похожих ни друг на друга, ни, тем более, на гернсбековы опусы. Отличия разительны. Как можно называть и то, и другое одним и тем же словом?

То, что мы называем фантастикой и «scientifiction» 1920-х годов, и произведения современной литературы, лишает термин «фантастика» всякого смысла. Это слово не демонстрирует, а скрывает грандиозную литературную эволюцию, проделанную всего за несколько десятилетий — по сути на протяжении одной лишь человеческой жизни.

Одна жизнь — между легендой и современностью. Это кажется немыслимым. Невозможным.

Одна человеческая жизнь — и невообразимые масштабы перемен. Фантастика — это и есть литература перемен, говорил Роберт Хайнлайн — мастер, который тоже не всегда успевал за возглавленной им эволюцией. Он всегда давал слишком мощный пас вперед, чтобы сам мог угнаться за этим мечом...

Но всегда находился кто-то, кто такой пас принимал.

Если продолжать «футбольные» ассоциации: литература зиждется на писателях, которые умеют долго держать мяч, но развитие ее определяют как раз те, кто может дать такой вот мощный пас — «на выход» тем, кто готов вырваться вперед...

Из всех произведений этого номера «Полдня» мне хочется выделить рассказ О’Санчеса «Одна из стрел парфянских». Пожалуй, лучшей иллюстрации преемственности эпох мне не найти. Современный писатель, далекий от всяческих традиций НФ, вдруг строит классическую именно для фантастики ситуацию: Земля захвачена более высокоразвитой инопланетной расой, несколько сот лет рабства не смирили стремление людей к свободе... Джон Кэмпбелл в «Плаще Эсира» был более чем новатором, когда рискнул взять эту тему. О’Санчес счел ту же ситуацию достаточно пригодной для решения совершенно иных и вполне современных литературных задач — и совершенно современными же литературными средствами...

Посмотрите, как далеко мы ушли от основ.

Убедитесь, что мы по-прежнему на них опираемся.

Хорошие мысли кому попало в голову не приходят. Мысль ищет такую голову, которая, во-первых, сможет ее оценить. Во-вторых, сможет ее реализовать. В-третьих, не свихнется. Правда, мысли иногда ошибаются и приходят в голову неподходящим людям. От этого все беды.

Но наша мысль была умненькая девочка.

Она долго-долго летала вокруг Земли, выбирая, куда бы ей приземлиться, и выбрала не блаженные Штаты, не жаркую какую-нибудь Малайзию, а Санкт-Петербург. В Петербурге был в ту пору медовый сентябрьский вечер, сумерки и огни, листья всех оттенков, вихри ветра. Мысль приземлилась, осмотрелась и отправилась выпить пива в бар «Корсар», что на улице Малой Морской. Там она заказала себе пива и завертела головой по сторонам. По стенам были развешаны картинки с пиратами, нарисованные карандашом и как бы потрепанные. Бар заполнялся народом.

В центре зала играл гитарист, которого звали Ян Владиславович Веселуха.

Вокруг него светился воздух благородным дымным ореолом, и сиял он, и почти не двигался, только руки ходили, одна — по грифу, левая, а другая, правая, так била-молотила вверх и вниз, словно бы Веселуха зверька какого мучил. Яну Веселухе было на вид лет тридцать пять, хотя на самом деле гораздо больше. Есть слова: «хорошо сохранился», но только Веселуха — не хранился.

Веселуха играл на гитаре вещь собственного сочинения, она называлась «Венецианский карнавал» и звучала по-разному в зависимости от настроения исполнителя. В тот день уже первые три аккорда прозвучали как «хрясь! и-эх!», и дальше пошло лихо. Гитарист с лютым мастерством вдавался во все завитки, кидало его в синкопы — жаркий нрав был у этой музыки, но при этом сам-то Ян Веселуха сидел как влитой, не тряс сивыми волосами с металлическим отблеском, не откидывался назад.

— А кто такой Ян Веселуха? — спросила любопытная мысль у Мирового Ума.

— Физик, — ответил ей Мировой Ум.

— А почему же он тогда играет в баре на гитаре? — удивилась мысль. — Он что, плохой физик?

— Перекрестись, он отличный физик! Он гениальный физик, если хочешь знать. Ему в голову приходили такие мысли!

Здесь было названо с полдюжины довольно известных в физических кругах концепций. Мысль зарделась; ей бы, конечно, хотелось оказаться в такой хорошей компании, но ее смущала практическая сторона дела.

— Меня смущает практическая сторона дела, — пискнула мысль, положив ножку на ножку. — Ведь если он — гениальный физик, а сам играет в баре на гитаре, значит, он русская рохля и не может извлечь прибыль из своего гения. Мало нашего брата сгинуло в безвестности, приходя в голову таким дуракам?

Веселуха играл, волнами расходились от него металлические вихри. Гитарист как будто был центром помещения, а вокруг вращалась вся окружающая жизнь, с вкусными запахами, салатами и разными людьми.

— Он не рохля и не дурак. Просто его лавочка прогорела, — ответил Мировой Ум. — А в баре на гитаре он тоже не просто так играет. Ты послушай.

Мысль вслушалась: от «Венецианского карнавала» хотелось пить дорогое вино и тратить деньги — в самый раз для бара. Бились рыбы в темных омутах, и герцог приводил свои войска в долину, и молния из тугих жарких туч била в ненасытную землю.

— Он что, всегда был таким?

— Его сделали профессором в двадцать восемь лет. В советское