Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

— Э-э... вы, конечно, знаете, зачем я сюда приехал. Я ведь и сам отсюда.

— Вы-то отсюда, — согласился Веселуха, — да я не туда.

— Завтра утром вы будете уже назначены, — сказал Ферг, не принимая во внимание возражений. — Вопрос исчерпан.

Ферг поджал губы и погладил бородку: из-за шторы сильно дуло, мороз стоял трескучий, охрана прыгала по кругу во дворе, но Фергу не было холодно, ибо в его жилах тек жидкий азот. Время выморозило его дотла, устремило в бесконечность путем деления на абсолютный нуль. Веселухе тоже не было холодно, потому что он напился кофе и потому что Алиса в параллельном времени согревала его. Кровь катилась по нему мерно, и его ботинок еле заметно качался от этого.

— Нет, погодите, — терпеливо сказал Веселуха. — Вы меня не поняли. Я не хочу заниматься политикой.

Ферг чуточку побледнел.

— То есть вы видите для себя более блестящую карьеру, чем работа в правительстве?

Веселуха нетерпеливо хлопнул рукой по бедру:

— Как-то вы все так переводите... Да кой хрен мне ваша блестящая карьера, у меня и так на физику времени не остается! В сутках двадцать четыре часа, господин Ферг! Все пристают! Мне для полного счастья только Москвы вашей не хватало. Не поеду туда ни за какие коврижки, так и передайте его высокопревосходительству.

Ферг сбледнул с лица окончательно:

— То есть... вы хотите... сделать Петербург автономным от России?

— Хочу, — от такого разговора Веселуха потерял терпение, — пламенно желаю. Питер — мировая столица. Нью-Васюки, как Остап Бендер говорил. Слушайте, Альберт Эразмович, от вас уписаться можно. Я скромный простой бизнесмен...

Но Ферг только насмешливо покачал головой:

— Э, Ян Владиславович... Человек есть то, что о нем думают. И вам придется соответствовать тому, что думают о вас. Вы можете сколько угодно разубеждать людей, говорить, что власти вам не надо, что вы — физик, что вы не хотите того и хотите этого... Но рано или поздно вам придется захотеть того, что вам приписывают. Взялся за гуж... Вам придется.

— А я уйду в монастырь, — предположил Веселуха. — В католический!

— Никуда вы не уйдете. Не в вашей воле. Вам придется полюбить свою судьбу и делать то, чего от вас ждут. Вам придется отвечать на вопросы, которые придумали не вы.

— Не буду! — отрезал Веселуха. — Не стану! Лучше смерть, чем рабство.

Ферг расхохотался ледяным смехом.

— Назовите мне хоть одного ученого, который отказался бы от возможности практического воплощения своей выдумки, как бы страшна она ни была и какое бы наказание ни ждало исследователя. А ваша выдумка еще и имеет коммерческий успех. Может быть, ради власти вы и не пойдете в политику. Но вот это искушение для вас слишком сильно. Я не прав?

— Может быть, — сказал Веселуха задумчиво, — подождите. Дайте мне время подумать.

Хитрый, хитрый генеральный директор. «В сутках двадцать четыре часа», «дайте мне время». Бедным притворяется, а у него этого времени — навалом!

Бронза, брынза, брызги света на домах; снега взвизги, иней на бровях. Брынза, бронза, по проспекту едет бонза, партбилет на груди, сторонись пади. Бронза, брынза, вся Нева стоит, как линза, а на рынке молоко желтеет в крынке, млеют блики, от волос трещат косынки, снег великий.

— Слушай, Ян, — сказал Рябинин Веселухе, — вот ты Лукина в блокаду отправил, а как ему там живется?

— Как там может житься такому подлецу! Конечно, скупает золото, наживается на чужой беде.

Рябинин засопел, взмахнул руками и сел на ящик с песком.

— А может, нет, — буркнул он. — Ну, конечно, Лукин подлец. Но ведь может такое быть, что он живет там плохо?

— Да уж чего там хорошего! — сказал Веселуха.

— Может быть, посмотреть, как он живет? — предложил Рябинин. — Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Веселуха. — Чай, не по уши деревянный.

Они прошли в кабинет, Веселуха совестливо вздохнул и врубил прибор. На экране компьютера поплыли радужные блики, а потом прибор вздохнул и показал удивительной красоты пейзаж. Примерно такой же, как за окном, только вот вся улица была занесена по края, посередине обледенела длинная тропка, поперек улицы черный остов троллейбуса, за ним огромное рыжее солнце, тени в разные стороны и ни человечка. Выглядело все это как фотография.

— Может, статика? — забеспокоился Рябинин, но тут прибор покатит самое главное: из-за троллейбуса, черный на фоне заката, вывалился Лукин. Он держал за руки двоих детишек, в зубах у него был холщовый мешок, в котором слабо трепыхалось что-то, наверное, еда.

— О как? — удивился Веселуха. — Откуда у Лукина дети?

— Это сироты, — крикнул Лукин хрипло. — Я их хлебушком кормлю.

— Все-таки ты физик, Лукин! — всхлипнул Рябинин. — Ты — молодец! Я знал! А Ян в тебя не верил...

— Спокойно, — сказал Ян Владиславович. — Ты, Лукин, не финти там, слышишь? Не срывай оборону города.

— Может, отпустите обратно? — попросился Лукин. — Так ждрать охота — смерть!

— А сироты как? — удивился Веселуха.

— С собой! — махнул рукой Лукин.

— А может, это наши с тобой мама и папа, — предположил Веселуха. — Мы их сюда возьмем, и не родимся!

— Тогда меня одного, — запросился Лукин. — А сиротам как судьба!

— Нет, тебе еще не пора, — отказал Веселуха. — Ты еще не проникся. Живи пока там, то есть тогда.

— А что это ты за меня решаешь! — завопил Лукин, и слезы потекли по его обледенелому челу, и пшеничные брови над голубыми мошенническими глазами закруглились, серебряные от инея. — Ты что это... за меня...

Лукин всхлипнул. Рябинин не выдержал.

— Слушай, — сказал он. — Иди к моему деду. У них большая семья, иногда бывает даже маслице. И потом, их скоро всех благополучно эвакуируют.

В глазах Лукина затеплилась надежда.

— А может, теперь — нет, — вмешался Веселуха, глядя на Рябинина. — Может, Лукин с сиротками слопает все ихнее маслице?

Рябинин был близким другом Веселухи, и он уловил