Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

не выдали, за исключением многолезвийного перочинного ножа размером с палец), что не терпит, когда посторонние в полете шляются где попало, а особенно — приближаются к пилотской кабине. Шамсутдинов и Толедо очень серьезно заверили его: до самой посадки уже «там» с места не сдвинутся, что бы ни произошло. Черемша кивнул на клозет: сюда — можно. О’кей, шеф, сказали они непонятно.

Третий пассажир запаздывал. Черемша, наконец почувствовавший себя командиром, решил устроить ему, только появится, если не трепку, то хотя бы разнос; но увидев, опешил и потерял дар речи. Этот человек, любимец страны, был зверски убит внутренними врагами несколько лет назад.

Был убит. Был похоронен. Был.

— Здравствуй, Валерий, — сказал Костров и протянул руку. — Жми крепче! Что ты, как барышня!

Вылет провожало всего несколько человек — десяток, максимум два. Техники во главе с Нечипоренко, солдаты в долгополых тулупах, замершие на пулеметных вышках, солдаты в короткополых тулупах с огромными лохматыми собаками и кавалерийскими карабинами, бредущие по периметру между высокими параллельными оградами из колючки, — вот, пожалуй, и все. Да еще поодаль стоял большой черный автомобиль, в котором маячило несколько — два? три? — смутных силуэтов.

«Альбатрос» заскользил по ледовой полосе на своих лыжах-поплавках и плавно взлетел. Фантастически короткий разбег, подумал Черемша. Самолет начинал ему нравиться. Набрав полторы тысячи, Валерий поэкспериментировал с управлением и совсем развеселился: в воздухе машина была послушна, как баба-сорокалетка в постели. Разумеется, на ней нельзя было сотворить «замедленную бочку» или «восходящий штопор», но этого от нее и не требовалось. Над Арктикой от самолета потребуется устойчивость и надежность — как раз то, что в нем присутствовало с запасом, чувствовал опытный Черемша. Он пропел: «Все выше, выше и выше!..» — и подмигнул Инге. Инга подмигнула в ответ. Замечательно!

Включилось радио. Помехи отсутствовали абсолютно. Знакомый царапающий голос отчетливо каркнул Черемше в самое ухо: «Альбатрос, я Джаггернаутов, руководитель полета. Как слышите? Прием!»

Валерий сжал зубы и решил больше ни-че-му не удивляться.

— О’кей, шеф, — ответил он. — Слышу вас хорошо.

Приближалась северная граница СССР. Черемша уже давно отдыхал, всецело доверившись совершенно секретному автопилоту-умнице, и не без удовольствия беседовал с Ингой. Звукоизоляция, да и теплоизоляция кабины «Альбатроса», не оставляли желать лучшего, поэтому Валерий давно расстегнулся и говорил, не повышая голоса. Немного огорчало его лишь то, что под бесформенной меховой одеждой невозможно было толком рассмотреть тело девушки. Для начала Валерий выяснил, почему все-таки ее взяли штурманом. Все просто, ответила Инга, она, помимо авиационной профессии, имеет другую — не менее, а может, и более важную для экспедиции: лингвист, специализирующийся на ряде восточных и северных языков. Языков она знает восемнадцать, включая несколько вымерших. Для чего нам вымершие языки, лениво поинтересовался Черемша. Разговаривать с туземцами, разумеется, сказала Инга, пожав плечом. Черемша немедленно вспомнил анекдот о двух летчиках, попавших в лапы дикарям. «Да, бледнолицый небесный воин смел! Он умрет, раз выбрал не трах-тарарах, а смерть... но умрет он через трах-тарарах!» Отсмеявшись (ах, как славно Инга смеялась!) они принялись наперебой рассказывать друг другу забавные истории из жизни. Глядя на веселую красивую девушку, Валерий чувствовал себя помолодевшим на добрый десяток лет. Ого, изумился он, я, кажется, начинаю влюбляться.

Инга раскраснелась, ей стало жарко, она расстегнула парку. Увидев под пуховым свитером ее небольшую, но высокую, задорно торчащую грудь, Валерий подумал, что если о серьезной влюбленности говорить пока рановато, то о некотором возбуждении — самое время.

— Смотри, смотри, Валерий! — вдруг воскликнула Инга восторженно. — Железный Занавес! Как здорово!

Впервые о Железном Занавесе Черемша услышал, будучи еще совсем пацаненком, когда работал сборщиком аэропланов в Нижнем, и решил, что его разыгрывают. Учась в Серпуховской высшей школе воздушной стрельбы и бомбометания, он прочел о Занавесе в популярном географическом журнале и подумал, что досужих щелкоперов, беззастенчиво дурящих народ подобными байками, стоило бы, пожалуй, крепко поучить уму-разуму. Увидев же грандиозную стену, опоясывающую СССР по границам, въяве, он до немоты поразился величию народа, сотворившего такое чудо. И благоговел перед Занавесом до сих пор.

Строго говоря, гофрированная, металлического блеска стена, вздымающаяся прямо по курсу на некотором расстоянии, железной не являлась. Ее составными частями, неразрушимо спаянными воедино, были всего лишь отблески сознаний, чувств, воли людей, населяющих страну. Вокруг всякого государственного образования от начала времен и до времен нынешних, знал из надежных источников Черемша, вздымается свой Занавес, но Железный — только вокруг СССР.

Валерий, как всегда, проморгал момент, когда Занавес приобрел структуру. Казалось, только что сверкал он безразличными гофрами под низким декабрьским солнцем, готовым нырнуть за горизонт, — и вот уже ожил! Десятки, сотни словно бы огромных лиц, создающих ткань Занавеса, предстали перед летчиком. И каждое, каждое было лицом реального человека! Все они смотрели на территорию Отечества, и души их были открыты настежь. В них было все: восторг, жалость, деловитость, благоговение и презрение. И ненависть тоже была. Основную массу составляли лица вполне довольные, разве что чуть напуганные. У Черемши никогда не хватало слов, чтобы описать все эмоции, демонстрируемые ими, да он и не пытался. Для этого существовали специальные люди, целые отделы с приданными эскадрильями лучших самолетов и дирижаблей, непрестанно облетающими государственную границу. Валерий не охал, узнавая об аресте новой партии высокопоставленных шпионов или врагов народа. Они действительно были врагами страны — здесь они признавались в этом честнее и вернее, чем в застенках НКВД. Самое смешное, думал Черемша, что даже те, кто пытаются Занавес прорвать, тоже входят в его ткань. И на их месте вовсе не дыры — такой же монолит, как везде.

Занавес рывком приблизился, и самолет пронзил его, в пену взбивая винтами отражения чьих-то душ. Оригиналы в этот момент умирали, знал Черемша.

— Ты когда-нибудь видел себя? — прерывая его мысли, спросила Инга.

— Нет, — ответил он. — И немало этому рад. Считается, что человек, увидевший подлинное свое лицо, больше не жилец на этом свете.

— Как жаль, — тихо проговорила девушка. — А я видела. Вот только что... и знаешь, Валерий, оно улыбалось!

У Черемши захолонуло сердце. Девчонка... сколько же ей осталось? — день? Неделя? «Ах, дьявол! — подумал он с остервенением, — как же так?., почему так... так несправедливо? Знать — об этом — наверняка!» Он отвел глаза, пряча сочувствие, способное больно обидеть гордого человека. «Бедняжка!»

— Слушай, Валерий,