Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

Ныло сердце. Как трудно было держать себя в руках, слыша хохот этих мерзких людей, своих хозяев и их гостей.

« Я пропаду здесь,» - подумала она.

После обеда Бригитта с офицерами уехали в город. Генрих с Паулем спустились в парк. Лиля стала убирать в столовой. Широкие двери балкона были открыты настежь, и легкий ветерок доносил запах скошенной травы, щебетали птицы. И так хорош был этот мир, с синим прозрачным небом, запахом сена, как будто и не было в помине войны, смертей, разлуки с дорогими людьми…

Лиля собирала посуду на поднос и думала о Генрихе. Смогла бы она выстрелить в него? Генрих… единственный в доме человек, который понимал ее. Он сказал: жизнь одна, другой не будет. Да, жизнь одна, и кажется, она кончена.

Лиля отчетливо вспомнила прошлую ночь с Рутенбергом. Как всегда, тихо она прошла в его спальню и села на край постели. Барон отложил газету и внимательно посмотрел на нее.

- Что с тобой, кошечка? Раздевайся.

Лиля продолжала сидеть, словно забыв, где находится. Барон взял ее за подбородок и поднял ее опущенную голову.

- Ты мне не нравишься, деточка. Устала? Ну-ка, подбодрись.

Он налил в рюмку коньяку и заставил выпить. Затем запер дверь на ключ и подошел к сидящей девушке. Лиля покорно разделась и закрыла глаза.

- Лили, моя кошечка, ты сегодня невесела,- заговорил Рутенберг, увлекая ее на постель.- Ну-ка, улыбнись и дай мне свои губки.

Он сжал ее плечи и стал целовать.

- Ты должна быть особенно ласковой, ведь послезавтра я уезжаю и целую неделю не увижу тебя. А ты почему-то грустна. Ну что с тобой, киска? Ну скажи: «ты мой котик». Ну! «Ты мой ко-о-отик…»

Лиля вдруг, глядя в лицо склонившемуся над ней барону, сжав зубы, сказала:

- Ненавижу вас. Ненавижу.

Рутенберг даже приподнялся, так поразили его эти слова. Глаза его потемнели от гнева, но он не выпустил Лилю из своих рук.

- Вот как? – почти ласково заговорил он.- Как это мило – вдруг узнать, что моя девочка меня терпеть не может.

Он встряхнул ее за плечи, повернул к себе лицом.

- Ты напрасно ссоришься со мной, дерзкая девчонка,- усмехнулся он. - Я вижу, тебе надоело в доме. Но пока ты еще принадлежишь мне, и все равно будешь делать все, что я прикажу. И ты сейчас скажешь: «Мой котик, Я люблю тебя.»

Лиля молчала, и тогда Рутенберг схватил ее за груди и костлявыми пальцами больно сдавил соски.

- Ну, говори: « Котик, я тебя люблю.» Ну! Скажешь? Скажешь?

Лиля в каком-то исступленном упрямстве мотала головой.

- Нет! Нет! Делайте со мной что хотите, но все равно я вас ненавижу. Ненавижу!

Разозленный барон долго дергал и щипал ее кожу, пока это не возбудило его.

- Ладно, кошечка, а теперь мы поиграем с тобой. Это будет забавно…

Этой ночью Рутенберг впервые подумал о том, что сделает после приезда с непокорной пленницей, Плюнуть на деньги, отправить на конюшню и полюбоваться, как она будет извиваться в руках солдат? Или продать в Дюссельдорф в офицерский дом? За нее вполне дадут восемьсот марок. А на эти деньги он приобретет свеженькую девочку. Шток намекал, что может достать совсем невинных созданий лет четырнадцати. И барон представил у себя в постели этакую крошку, послушную и покорную…

Лиля ничего этого не знала. Она тихонько собирала посуду на поднос. Болели груди. Она понимала, что сегодняшней ночью разозлила хозяина, что дни ее в доме сочтены, и что теперь на карту поставлена ее судьба.

25.

Утром за завтраком старый Рутенберг поймал неосторожный взгляд сына, брошенный на Лилю, и впервые в нем шевельнулось подозрение. Но его уже ждала машина.

« Ладно, приеду – разберусь!» - подумал он, прощаясь со всеми.

Вскоре уехала и Бригитта, Ганса еще вчера вызвали на военные сборы. Дом опустел, как это часто бывало в последнее время.

Генрих и Пауль остались одни. Лиля принесла им в столовую кофе и свежие булочки. Дитрих окинул девушку оценивающим взглядом.

- Моя нянюшка,- ласково представил Лилю Генрих.- Я стольким ей обязан. Ее зовут Лили.

- Очень приятно,- поклонился Дитрих.- Я вас плохо разглядел в прошлый раз. Вы очаровательны, фройлейн.

Лиля не приняла комплимента. Почему-то зло подумала: «Попадись я в твои руки…»

- Я не нужна вам? – сдержанно спросила она.

- Мы погуляем,- сказал Генрих.- Отдыхайте, Лиля.

Офицеры спустились вниз и медленно пошли вдоль клумб к парку. Пахло сеном, жасмином. Генрих слушал друга, но ловил себя на мысли, что все время думает о Лиле. Эти ночи отец был дома, значит она и вчера и позавчера ночевала у него. Думать об этом было невыносимо больно.

Пауль, посмеиваясь, вспоминал последнее приключение в Брюсселе с молодой француженкой. Потом вдруг серьезно спросил:

- Ну что думаешь делать, Генрих?

Рутенберг молча курил. В конце дорожки виднелась красивая беседка, увитая плющом.

- Устал? Пойдем посидим.

В беседке было прохладно. Здесь стояли плетеные кресла и столик. Жужжал над вьюнком шмель.

- Рейхенбах предлагает тебе хороший отдел. И Канарис дал «добро».

- Я не привык к штабной работе,- мрачно ответил Генрих.

- Ерунда! – махнул рукой Дитрих.- Как тебе после такого ранения мотаться по свету? Будем вместе работать. У тебя же светлая голова. Ты – ас, прирожденный разведчик. Ну что тебя смущает? Что-нибудь случилось?

- Случилось страшное,- тихо ответил Генрих, крутя в пальцах зажигалку.- Я потерял веру.

- Веру? Во что?

- В себя. В любовь. В справедливость. В людей.

- Ну, дружище…

- Скажи,- остановил его Рутенберг.- В чем смысл войны, которую мы ведем?

- Ты так спрашиваешь, словно не знаешь, к чему пришла страна в тридцатом году.

- Знаю. Кризис. Значит, с точки зрения военной экономики наша совесть должна быть спокойной.

- Генрих, я знаю, что тебя мучает,- сказал Дитрих.- Голод, карточки, насилие. Но иначе нельзя. Вскоре мы получим богатые восточные земли.

- Ты думаешь, Россия отдаст нам эти земли? – спросил Генрих.- Ровно год мы топчемся там, а войне нет конца. Где Ленинград, Москва? Мы поверили фюреру и бросились на Россию, как