День герцогини - Сара Маклейн

— Впечатляющий коттедж.

Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на массивное здание, на холодные камни, которым были сотни лет и которые помнили поколения герцогов, живших здесь до него. Вместо этого он понизил голос до шёпота и, сам едва узнавая себя, произнёс:

— Хотел бы я, чтобы это был коттедж.

Её глаза озорно блеснули.

— И что же тогда? Вы — скромный пастух, а я — румяная доярка?

Он предложил ей руку, и она вложила свою ладонь в сгиб его локтя. Вместе они поднялись по каменным ступеням и прошли через огромный вход, за которым их не встретило ни одного слуги. Малкольм отпустил прислугу на весь день, присвоив это время себе. Сегодня ему не нужно было играть роль герцога. Рядом с Серафиной — никогда.

И всё же он наклонился к её уху и тихо спросил:

— Именно этого вам хотелось бы?

Она подняла на него глаза.

— Пастух, дровосек, мясник, ловец крыс… Кем бы вы ни решили стать, я буду счастлива.

Он ей верил.

Был ли в его жизни хоть кто-нибудь, кому прежде всего нужен был он сам, а уж потом — его титул? Ни одна из женщин, преследовавших его на лондонских балах, ни один из мужчин, добивавшихся его дружбы и финансовой поддержки… даже собственная мать.

Впрочем, его мать всегда интересовал лишь титул. Ребёнок, необходимый для его сохранения, был всего лишь несущественной подробностью.

Но Серафине нужен был он. Не титул. Не герцог Хейвен. Малкольм.

Он провёл её в свой личный кабинет — единственную комнату во всём доме, где чувствовал себя по-настоящему свободно. В камине потрескивал огонь.

— Ловец крыс? — переспросил он, повернув её к себе, когда дверь за ними закрылась.

Её близость успокаивала его, согревала, словно вместе с ней в комнату проникло тепло, которого ему так долго не хватало.

Она улыбнулась.

— От них бывает немало пользы.

— А кем бы вы хотели стать?

Он притянул её к себе.

Она обвила руками его шею, запустив пальцы в волосы, и ему стоило немалых усилий не закрыть глаза, чтобы просто раствориться в этом прикосновении.

— Кем бы вы хотели меня видеть? — спросила она, встретившись с ним взглядом своих прекрасных голубых глаз. Ей словно удавалось заглянуть прямо в его душу.

Ему не нужна была выдуманная, идеальная версия Серафины. Он не нуждался в фантазиях. Она сама была его мечтой.

Сердце бешено колотилось. Малкольм покачал головой.

— Кем пожелаете, — прошептал он. — Кем угодно, лишь бы вы были счастливы.

— Тогда портнихой, — так же тихо отозвалась она, опуская взгляд на ткань его сюртука и проводя ладонью по дорогому материалу. — Я буду чинить одежду при свечах, петь у окна и ждать, когда вы вернётесь домой.

Он согласился бы на такую жизнь. Отдал бы за неё всё, что имел. На любую жизнь, которую она могла бы ему подарить.

Но ему не придётся отказываться от всего ради этой мечты.

— А что бы вы пели?

Она улыбнулась.

А потом, спаси его Господь, запела.

Словно ангел.

Здесь сердце, улыбка, любовь обитают, Здесь волк и голубка, и ангел сияют. Она позабыла игрушки, мечты — И в сердце мальчишки родилась тогда ты.

Он притянул её к себе, не в силах поступить иначе. Не в силах отвести взгляд от её прекрасных голубых глаз, думать о чём-то, кроме её голоса, её запаха, её прикосновений.

— Я и не знал, что вы умеете петь.

Она смущённо покраснела.

— Всех благовоспитанных юных леди учат пению.

Но не так. Не таким голосом.

Его объятия стали крепче.

— Только вы не леди. Вы портниха, поющая у окна. И у вас самый прекрасный голос из всех, что мне доводилось слышать.

Она тихо вздохнула, погрузившись в эту мечту.

— Только в моих грёзах.

Он покачал головой.

— Попробуйте помечтать о чём-нибудь другом.

Она рассмеялась, и этот смех, как всегда, наполнил его светом.

— Похоже, я совершенно не умею играть в эту игру.

— Напротив, — возразил он, коснувшись пальцами её подбородка и приподняв её лицо. — Вы прекрасно с ней справляетесь. Но у меня есть картина получше.

Она удивлённо приподняла брови.

— Неужели?

— Вы — герцогиня.

Её глаза широко распахнулись, и он увидел в них желание. Не к титулу. К нему.

Она хотела его.

Малкольм продолжил, не отрывая от неё взгляда:

— Вы безупречны. Вы так высоко надо мной, что я не осмеливаюсь даже взглянуть на вас.

Разумеется, он смотрел на неё. И не мог бы перестать, даже если бы захотел.

— Не осмеливаюсь даже думать о вас.

Она снова залилась румянцем, и он провёл большим пальцем по порозовевшей щеке.

— И уж точно не должен прикасаться к вам.

Её губы приоткрылись, и он не смог удержаться, наклонившись ближе. Слава небесам, они были одни.

— А целовать вас мне и вовсе не следует.

— Глупости, — возразила она, приподнимаясь на носках. — Какой смысл быть герцогиней, если я не могу потребовать, чтобы меня поцеловали?

Она сама преодолела оставшееся между ними расстояние, и Малкольм простонал от наслаждения, когда она отдалась его поцелую — нежная, податливая, совершенная. От неё пахло мятой, и на вкус она была такой же. Всегда мята, словно она постоянно готовилась к его появлению.

Он скользнул языком по её губам, проник в приоткрытый рот, лаская и исследуя его, пробуя её на вкус, пока она не отдалась ему целиком — этому мгновению, этому запретному счастью. А затем она сама ответила ему, повторяя каждое движение, и его руки уже нашли застёжки плаща. Он быстро расстегнул их, стянул плащ с её плеч и спустил по рукам.

Она без колебаний помогла ему.

И Малкольм счёл настоящим чудом, что всё-таки сумел отстраниться от неё.

Они оба тяжело дышали.

Она подняла на него глаза.

— Малкольм?

Он закрыл глаза, услышав своё имя, и позволил захлестнувшему его наслаждению прокатиться по телу. Как же ему нравилось, когда она называла его так. Он покачал головой.

— Я не собирался, чтобы всё зашло так далеко…

Она улыбнулась.

— А я собиралась.

Её дерзкие, бесцеремонные слова оказались для него слишком сильным испытанием. Кто она такая, эта женщина? Откуда в ней столько смелости? Столько уверенности? Как ей удавалось так легко управлять им? И почему он сам так отчаянно этого желал?

А затем она прошептала:

— У нас осталось не так много времени.

Она была права. Всего через несколько часов ей предстояло вернуться в Лондон. Он привёз её сюда, чтобы побыть с ней наедине, вдали от любопытных глаз и назойливых пересудов. Не для того,