День герцогини - Сара Маклейн

И только тогда ему сообщили, что мистер Калхун покидает поместье после ужина и возвращается на рассвете, когда большая часть домочадцев ещё даже не звонила, требуя подать чай и тосты.

Значит, по ночам Сера оставалась одна.

В соседней комнате.

Её молчание сводило его с ума.

Чёрт побери, он дал ей время, пространство и свободу, будучи уверенным, что она сама к нему вернётся. Что придёт к нему хотя бы ради удовольствия, если уж ни ради чего другого. Она таяла в его объятиях — стремительно, страстно, с такой силой, что он и сам потерял голову вместе с ней. А затем оставила его стоять на коленях, пока сама приводила в порядок платье и поспешно ретировалась.

Именно ретировалась.

Она вылетела из комнаты так, словно за ней гнался сам Люцифер.

Трусиха.

Разумеется, он не бросился за ней следом.

Отогнав эту мысль, Хейвен поднялся из-за стола в своём личном кабинете и отправился на поиски жены.

На этот раз он её найдёт.

И на этот раз ей не удастся от него ускользнуть.

Серафина обнаружилась на кухне в окружении потенциальных будущих жён герцога и их матерей. Женщины вели себя так, словно приехали не в гости в загородное поместье, а на экскурсию в Бат.

— Итак, — говорила Сера, — будучи хозяйкой Хайли и герцогиней Хейвен, вы должны будете организовывать питание герцога и всех его гостей.

Поскольку Серафина Бевингсток ни разу в жизни не исполняла роль герцогини, Малкольм не смог сдержать удивлённого хмыканья. Звук оказался громче, чем он предполагал, и вся компания немедленно обернулась к нему.

Лицо Серафины оставалось совершенно спокойным, хотя Мал заметил, как гневно сверкнули её глаза.

— Ваша светлость? Вам что-то нужно?

Да. Ты.

— Нет, — ответил он. — Прошу вас, продолжайте.

Наступила пауза. По её лицу он понял, что она хочет возразить. Малкольм приглашающе приподнял бровь.

Пусть возражает. Если только это он ещё мог от неё получить, он согласен был довольствоваться и этим.

Серафина недовольно поджала губы, и ему захотелось снова её поцеловать.

Вообще-то ему хотелось целовать её постоянно, но особенно сильно — когда она раздражалась.

Она снова заговорила:

— Герцог предпочитает дичь, баранину и утку.

На этот раз Малкольм рассмеялся.

Какой нелепый спектакль они все разыгрывали!

Раздражение Серафины сменилось гневом, и она снова повернулась к нему.

Малкольм тут же передумал. Он хотел целовать её именно тогда, когда она злилась. В такие минуты она была особенно прекрасна.

— Ваша светлость, — произнесла она, даже не пытаясь скрыть неодобрения. — Повторяю: мы можем чем-нибудь вам помочь?

— Нет, — ответил он, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку. — Напротив, я нахожу происходящее чрезвычайно познавательным.

— Вы удивлены, узнав, что любите утку?

— Я удивлён, что вы знаете о моей любви к утке.

Она приподняла брови.

— Я ошибаюсь?

— Нет. Но за всю жизнь вы ни разу не планировали для меня ни одного обеда.

Он прекрасно понимал, что провоцирует её. Но если это было единственное, что она ему оставляла, он готов был принять и это.

Сера улыбнулась.

— Учитывая, что мы находимся в процессе развода, полагаю, вы должны радоваться, что я до сих пор не пыталась вас отравить.

Малкольм моргнул.

Собравшиеся девушки захихикали. От веселья? От удивления? Ему было всё равно. Его волновало лишь то, что Сера наконец отреагировала. Настолько, что осмелилась бросить ему вызов.

Это было знакомо.

И желанно.

Боже, она была для него словно солнце в английскую весну.

Когда Сера подошла ближе, сердце Малкольма забилось сильнее. Ладони зудели от желания подхватить её на руки, унести отсюда, найти кровать и не отпускать, пока она не согласится начать всё сначала.

Вместо этого он заставил себя стоять неподвижно. Даже когда она остановилась всего в нескольких дюймах от него и достаточно громко, чтобы услышала вся комната, произнесла:

— Может быть, мне перечислить блюда, которые я с удовольствием приправила бы мышьяком?

Он вскинул брови.

— Вы ведь понимаете, что, если я сейчас умру, у нас здесь целая комната свидетелей?

— Какая досада. А ведь мне следовало подумать об этом раньше. Вдове полагается треть состояния, не так ли?

Господи, как же он любил их словесные поединки!

Сера продолжила:

— Утка с кислой вишней. Овощи по-португальски. Молодой картофель под солёным сливочным соусом. Баранина с желе из мяты, выращенной в самом Хайли.

До этой минуты Малкольму ни разу не приходило в голову, что его любимые блюда можно использовать против него в борьбе.

Он прокашлялся.

— Я ещё люблю спаржу.

Сера сразу поняла, что он лжёт. Он терпеть не мог спаржу. Но она лишь кивнула и произнесла:

— Как познавательно. Его светлость очень любит спаржу. Прошу вас, дамы, не забудьте это учесть.

Малкольм заметил, как несколько матерей принялись что-то записывать, словно Сера читала им лекцию по патологической анатомии, а не объясняла, как планировать меню.

— Если вы закончили, ваша светлость, нам немного некогда, а вы отвлекаете нас.

Она повернулась к нему спиной.

Разговор был окончен.

Будто он не был хозяином дома и владельцем поместья.

Будто он был всего лишь мелкой, ничтожной, раздражающей помехой.

Чёрт побери!

Это они отвлекали его от дела. Он вовсе не собирался жениться ни на одной из этих девушек, а Сера только зря тратила их время на обсуждение еды, сервировки стола, ухода за столовым бельём и способов изготовления мыла в Хайли.

Но она тратила и его время.

Время, которое он мог бы посвятить ухаживанию за собственной женой.

А ведь именно таков был его план.

Хотя, судя по всему, план начинал разваливаться на глазах.

И прошла всего одна неделя.

Очевидно, план был идиотским.

Раскланявшись с собравшимися дамами и пожелав им самым любезным тоном, на какой только был способен, доброго дня, Малкольм вернулся в кабинет. Он чувствовал себя оскорбительно ловко переигранным и, что было ещё неприятнее, прекрасно понимал, что сам в этом виноват.

Не обращая внимания на кота свояченицы, который облюбовал его письменный стол для дневного сна, Малкольм попытался с головой уйти в дела поместья. До сих пор у него это получалось более или менее успешно, но тут в дверь постучали, и в кабинет вошли две его свояченицы, обещавшие окончательно испортить и без того скверный день.

— Вот ты где, Бруммель! — Сесили