Серая мышка для герцога - Мария Шарикова

И прежде чем она успела осознать его намерения, и понять, что происходит, его рука поднялась вверх. Легким, почти невесомым движением он снял очки с её носа. Эшли замерла, лишенная своего привычного, защитного щита. Мир вокруг мгновенно расплылся, превратившись в мягкое, неясное полотно, где контуры предметов потеряли четкость, а цвета смешались в акварельные пятна. Лицо герцога стало просто бледным овалом в общей дымке, а его глаза — двумя темными, нечитаемыми, но невероятно интенсивными пятнами. Она почувствовала себя ужасно, до смешного уязвимой и беззащитной.

— Виктор… — прошептала она, забыв обо всех титулах и условностях, поддавшись чистой, животной панике.

Он застыл на месте. Её пальцы, инстинктивно взметнувшиеся, чтобы вернуть себе очки, коснулись его руки, обхватывающей тонкую металлическую дужку. И вдруг случилось это! Внезапная, яркая искра, пронзившая тонкую ткань перчаток, мгновенный и жгучий разряд, от которого они дрогнули вместе. Герцог резко, будто действительно обжегшись, отвел свою руку, но очки не выпустил.

— Ваша светлость, — поправил он её, и его голос прозвучал чуть хрипло, с непривычной для него резкостью. — Для вас я только герцог Хэтфилд. Всегда помните об этом.

Герцог отвернулся, сделав несколько шагов к лампе, и, подняв очки к источнику света, принялся внимательно их рассматривать, будто это был редкий, драгоценный артефакт, только что извлеченный из земли.

— Завтра к вам явится мой личный оптик. Он сделает новые, точнейшие линзы, которые не будут утомлять ваши глаза. Что же касается оправы… Выбор оправы останется за вами. Я предоставлю вам несколько вариантов, отобранных мной. Это и будет ваш первый урок: Осознанный, взвешенный выбор, пришедший на смену безропотному принятию того, что предлагает судьба.

Он вернулся к ней и, с неожиданной, почти церемонной осторожностью, водрузил очки обратно на её нос. Его пальцы лишь на миг коснулись её висков, но этого мига было достаточно, чтобы ощущение его прикосновения врезалось в память. Мир снова обрел резкость и ясность. И в этом теперь ясном мире она увидела его лицо совсем близко. Ни тени насмешки, ни привычного циничного прищура. Перед Эшли было совершенно другое лицо — сосредоточенное, серьезное, с легкой складкой у бровей. И в глубине серых, как зимний шторм, глаз тлело что-то новое, незнакомое и оттого вдвойне опасное: некий темный, непонятный ей огонь, от которого кровь ударила в виски, а дыхание перехватило в груди.

— Я… я ещё не дала вам своего согласия, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от этого нового, незнакомого Виктора.

— Пока что нет, — согласился он. Его губы снова тронула та же странная, безрадостная улыбка. — У вас есть время на размышления. Вам девятнадцать, мисс Фэрроу. Лондонский сезон мимолетен, как сон. А жизнь, увы, обладает дурной привычкой проходить мимо тех, кто предпочитает слишком долго и слишком безопасно оставаться в тени. Моё предложение остается в силе. До завтрашнего утра.

Он поклонился. Не с легкой, полупрезрительной небрежностью, а с формальной, почти холодной вежливостью, которая отдаляла его больше, чем любая насмешка. Он поднял свой фрак и, не оглядываясь вышел из библиотеки, растворившись в темноте коридора.

Эшли осталась стоять одна посреди тихой комнаты, прислушиваясь к мерному, убаюкивающему треску дров в камине и оглушительному, неистовому стуку собственного сердца. На коже висков, там, где коснулись его пальцы, все ещё горело, словно от прикосновения раскаленного металла. А в ушах, заглушая все другие звуки, непрестанно звенели его слова, звучавшие теперь как заклинание, как проклятие и обет одновременно: «Как вы распорядитесь этим арсеналом — всецело зависит от вашей воли. Желаете обратить на себя внимание лорда Кэмдена? Что ж, это более чем достижимая цель».

Это была сделка. И не просто сделка, а опасное, дьявольское пари с самой судьбой. Она обязана была это понимать, обязана была бежать без оглядки. Но дьявол, явившийся ей сегодня в облике уставшего от света герцога, говорил на языке горьких, неудобных истин и предлагал ей не пустые искушения, а ключи. Ключи от дверей, о существовании которых она лишь смутно догадывалась. И хуже всего, страшнее всего было то, что в самой глубине её души, растоптанной и подавленной равнодушием, уже пробивался на свет слабый, но невероятно упрямый росток не надежды, а вызова. Вызова самой себе, своей судьбе, всем тем, кто ее не видел!

Прохлада и тишина дальнего коридора, отведенного под библиотеки и кабинеты для приватных бесед, были словно глоток чистого воздуха после спертой атмосферы бала. Виктор остановился в глубокой нише одного из высоких арочных окон, уставленного тяжелыми штофными портьерами цвета старого вина. Здесь, в стороне от основного потока гостей, царил полумрак, нарушаемый лишь скупыми отблесками света из-за полуприкрытой двери в соседнюю галерею. Он прислонился лбом к холодной, идеально гладкой поверхности оконного стекла, за которым властвовал непроглядный, желтоватый лондонский туман. Ночная мгла, сгущаясь в саду, поглощала очертания деревьев и превращала редкие огни экипажей на улице в расплывчатые пятна, лишенные формы и смысла. Он смотрел в эту белесую, движущуюся пустоту, но сознание его было занято иным зрелищем.

Перед его внутренним взором, с мучительной четкостью, стояло лицо Эшли с глазами, неожиданно огромные и уязвимые без прикрывавших их стекол очков, в тот миг, когда привычный мир для неё потерял свои резкие границы. Он видел мгновенную, животную панику, сменившую обычную для неё маску сдержанной рассудительности и легкой отстраненности. И затем был звук. Тихий, вырвавшийся, казалось, помимо её воли шепот. «Виктор…». Просто имя. Без титула, без фамильярности, без всего того, что разделяло их в повседневной жизни. Оно прозвучало в торжественной тишине библиотеки с силой, которая физически отозвалась в его груди сжатием, похожим на боль. Никто не обращался к нему так на протяжении многих лет — не с той поры, как ушли родители, а друзья детства либо канули в прошлое, либо превратились в таких же актеров светской комедии, как и он сам. И уж, конечно, это имя никогда не звучало из её уст. Не с того самого, проклятого дня на реке, когда он, сам тогда ещё зеленый юнец, задыхаясь от леденящего холода и дикого адреналина, бормотал это самое имя, пытаясь успокоить дрожащую, посиневшую от холода девочку, завернутую в его промокший сюртук: «Всё хорошо, вы в безопасности, я Виктор,