Имя Твоё - Ася Богданович

Моя цель была бюрократической и срочной: получить у коменданта подпись на распоряжение о конфискации всего гужевого и колёсного транспорта в округе для срочной переброски боеприпасов. Местные власти, конечно, будут упираться — это лишит их последних средств к существованию. Но у меня в портфеле лежала бумага с подписью Мильха, и это был железный аргумент.

Я припарковал «Опель» не у самого входа, а у обледеневших лип на дальней стороне площади. Фары выключил.

— Тебе со мной нельзя, — сказал я, не глядя на Ирину. — Посиди в машине. Я ненадолго.

Сам я в это «ненадолго» верил с трудом, ведь оставлять её одну в машине совсем не хотелось. Дверца хлопнула. Твёрдым шагом я направился к освещённому подъезду, несколько раз обернувшись в сторону машины.

***

— Но, герр Оберст-лейтенант, — возмущался низкорослый, пузатый немец, которого, как я слышал, назначили комендантом после того, как прежний сбежал, прихватив награбленное имущество. Его лицо было красно-сизым от напряжения. — Я никак не могу это подписать! Да и… что осталось-то в этом городе? Одни развалюхи да пустые конюшни!

— Как вас? — перебил я его холодно, делая вид, что забыл фамилию.

— Нойебауер, — пробурчал он, обиженно отдуваясь.

— Так вот, герр Нойебауер, — я положил ладони на край его стола, нависая над ним. — У меня сегодня очень мало времени. Меньше, чем когда-либо. Если вы отказываетесь, завтра утром я позвоню Мильху. И тогда завтра же вы в полной мере ощутите груз ответственности за эту должность и… за её предыдущего владельца. У меня сложилось впечатление, что вы хотели бы этого избежать.

Комендант откинулся в кресле, и оно жалобно, по-стариковски скрипнуло под его тяжестью.

— Да я не могу отдать последние повозки! — почти взвыл он, разводя короткие, мясистые руки. — У меня охранников кормить нечем! На склады даже добраться будет не на чём! Что я скажу матерям, если их сыновья умрут с голоду?

Он попытался посмотреть на меня с укором — этакой напускной строгостью обиженного снабженца.

— Все солдаты — чьи-нибудь сыновья, — отрезал я, не отводя взгляда. — Подписывайте. Или я ухожу. А вам от этого будет значительно хуже.

В кабинете повисла тягучая, звенящая тишина. За окном окончательно стемнело — зимние сумерки сгустились до черноты. Нойебауер тяжело, с присвистом дышал; его взгляд лихорадочно метался по бумаге, будто он надеялся отыскать в строчках потайную лазейку, спасительную щель.

— Хорошо… — сдавленно, словно выдавливая из себя каждую букву, прошипел он наконец. — Но оставьте хоть одну. Одну повозку. Для самых неотложных нужд.

Я выдержал паузу.

— Чёрт с вами. Только смотрите, чтобы она завтра на глаза ни в каких «неотложных нуждах» не попадалась.

— Это я так точно… устрою, — быстро закивал Нойебауер, с облегчением хватая перо. Он нацарапал на приказе маленькую, нервную закорючку, больше похожую на паука, чем на подпись, и протянул мне руку, глядя прямо в глаза, чтобы подтвердить нашу сделку. Его ладонь была влажной и мягкой, как тесто. Я ответил коротким сухим сжатием, забрал бумагу и, не прощаясь, развернулся к выходу. За спиной я слышал его тяжёлый, освобождённый вздох.

Я вернулся в машину, захлопнув дверь с глухим, окончательным звуком.

Ирина посмотрела на меня — видимо, подумала, что сейчас я начну делиться с ней своими проблемами. Но мне меньше всего на свете хотелось тратить на это сегодняшний вечер. Мы были вдвоём, далеко от лагеря, могли говорить о чём угодно. Зачем же в таком случае рассказывать ей о потном коменданте?

— Поедем, — бросил я, не отрывая взгляда от пустынной площади. — Тут неподалёку есть одно местечко. Можно поужинать. По крайней мере, там тепло. Ещё наливают дрянное польское пиво. Впрочем, больше всё равно ничего и нет.

Ирина вдруг посмотрела на меня и негромко сказала:

— А я не пила пиво.

В её голосе слышалось странное, почти ребяческое любопытство — такое бывает, когда речь заходит о чём-то давно запретном, знакомом лишь по чужим рассказам.

— Никогда? — Я повернулся к ней, не скрывая удивления.

— Никогда. Да и вино впервые с тобой попробовала.

Невольная усмешка тронула мои губы.

— В какой же клетке выросла эта птичка, — тихо проговорил я, почти про себя, не сводя с неё взгляда.

***

Я зашёл в таверну первым — нужно было убедиться, что внутри нет никого из лагерных офицеров. Помещение встретило меня полумраком и запахом старого дерева, кислого пива и дешёвого табака. В глубине, за стойкой, перешёптывался сам хозяин-поляк с парой местных; их разговор звучал оживлённо и по-домашнему, без той напряжённой настороженности, с какой здесь обычно встречали немцев.

Хозяин заметил меня первым — его лицо на мгновение окаменело, но он тут же справился с собой и бросился навстречу с той угодливой поспешностью, которая в этих краях давно стала инстинктом выживания. Я сказал ему на ломаном польском, что буду не один, и велел подготовить стол в углу — подальше от окон, поближе к тёмным стенам.

Обычно сюда заходили охранники или низшие чины, платили мало, но хозяин был рад и этому — хотя рейхсмарки брал уже без энтузиазма. Я сунул ему в руку золотую монету и коротко бросил: «Неси, что есть». Он закивал, пытаясь объяснить, что есть пиво и паштет. Я кивнул.

Вернувшись с Ириной, я увидел, что на столе уже стояли два бокала пива — с толстыми, засаленными стенками, — глиняная миска с паштетом, соленья, ломти чёрного хлеба и дымящийся жареный картофель. Пахло всё это небогато, но сытно и по-домашнему уютно — так пахнет еда, которую готовили для себя.

— Кофе есть? — спросил я, опускаясь на скрипучий стул.

— Только эрзац, — с виноватой поспешностью ответил поляк, разводя руками. В его голосе слышалась привычная готовность к недовольству гостя.

— Сигареты?

Он кивнул и через минуту вернулся с двумя пачками — дешёвыми, в мягкой бумаге, но теперь и этому следовало радоваться.

Ирина сидела, оглядываясь по сторонам, — её взгляд скользил по закопчённым стенам, грубым скамьям, тусклым лампам под потолком.

— Место прескверное, — сказал я, поднимая своё пиво. — Выпей. Может, тогда тебе понравится здесь больше.

Она послушно сделала глоток, потом ещё один. Пиво оставило на её верхней губе