Имя Твоё - Ася Богданович

И на одно короткое, невозможное мгновение я увидел нас со стороны. Немецкий офицер и русская девушка посреди заснеженной дороги, между двумя мирами, между прошлым и будущим, между приказом и сердцем.

Было удивительно.

***

Ирина вышла у моей комнаты, а я поехал отогнать машину в лагерный гараж.

Дорога заняла всего пару минут — стоянка для служебного транспорта находилась в дальней части территории, за хозяйственными постройками. Я заглушил мотор, и тишина ударила в уши почти болезненно после долгого дорожного гула.

Вылез из кабины, потянулся, разминая затекшие плечи. Небо над головой было чёрным, без единой звезды, будто кто-то накрыл лагерь тяжёлым одеялом.

Я притворил створы гаража — старые, промасленные доски с ржавыми петлями, — и повернул ключ в замке. Металлический щелчок сухо рассёк тишину.

И в тот же миг за спиной я почувствовал чужое присутствие.

А следом — шарканье шагов. Неровных, тяжёлых, нетвёрдых. Шагов человека, который давно разучился ходить прямо и ровно, но упрямо продолжает передвигать ноги по привычке, выработанной годами.

Я медленно повернулся.

Маузер стоял, уже прислонившись к стене соседнего гаража, — тёмный силуэт на фоне почерневшего дерева. Он не двигался, не здоровался, не подавал никаких признаков жизни, кроме этого сбивчивого дыхания, которое я вдруг отчётливо расслышал.

Он смотрел на меня.

Я не видел его лица — только очертания тяжёлых плеч, обвисшую шинель, фуражку, надвинутую на лоб. Но даже во мраке я чувствовал этот взгляд — мутный, тяжёлый, исподлобья.

И запах.

Даже издалека, даже на морозе, который обычно приглушает любые ароматы, от него, как всегда, сильно смердело водкой. Этот кислый, перегарный дух расползался вокруг него облаком, смешиваясь с запахом машинного масла и прелой соломы. Казалось, она пропитала его насквозь — не просто одежду, а саму кожу, каждую пору, каждую мысль.

— Оберст-лейтенант, — наконец выговорил Маузер. Голос его был низким, сиплым, с тем неприятным присвистом, который бывает у людей, спаливших горло табаком и спиртом. — Поздняя прогулка?

Я не ответил.

— Ну-ну, Герхард… — пропел он, с притворным восторгом растягивая моё имя. — Тебе позавидовать можно. У всех война, а ты разъезжаешь с молодой особой. Я бы тоже так хотел. Да кто ж мне даст?

Гауптман отлепился от стены и сделал нетвёрдый шаг в мою сторону, чуть покачиваясь. Фуражка сползла ещё ниже, и из-под козырька блеснули мутные, маслянистые глаза.

— Или вы… прогуливались исключительно на заднем сиденье? — Он прищурился, и в его голосе появилось то липкое, мерзкое сладострастие, которое хуже любой прямой пошлости. — Она, правда, слишком худая, чтобы получить удовольствие, мне кажется. Одни рёбра да кожа. Но о вкусах, как говорится…

— Маузер, — произнёс я тихо. — Если ты не заткнёшься, я заткну тебя. Кажется, я тебе это уже обещал.

Красномордый развёл руками — широко, театрально, с притворной невинностью пьяного шута.

— Да, я выпил немного, Герхард. Не обращай внимания. Могу нести всякую чушь. — Он шагнул ближе, и его дыхание стало совсем невыносимым — кислый перегар смешивался с холодом и ударял в лицо липкой, тошнотворной волной. — Просто скажи… она же с тобой добровольно?

Он выдержал паузу, наблюдая за моим лицом.

— Я всё сразу понял…Ещё тогда, на дне рождения. Она была рада тебя видеть. У вас что, любоооовь? — протянул он с издевательской томностью, смакуя каждую букву. — Удивительная история… Если русские придут, как нам Гаудер обещает, то ей не поздоровится. Говорят, таким на лбу свастику вырезают…

Маузер усмехнулся — коротко, хрипло, с присвистом.

Я смотрел на него в упор. Глаза в глаза. Внутри всё сжалось в тугую пружину, но голос остался ровным, ледяным.

— Она со мной не добровольно, — холодно отрезал я, чеканя каждое слово. — Этого достаточно, чтобы удовлетворить твоё самолюбие?

Маузер сделал вид, что задумался. Покачал головой, изображая глубокомыслие.

— Да-да, так и вижу, — он язвительно усмехнулся. — Что ты её за косу каждый вечер тащишь к себе. Ну да ладно. — Он вдруг расплылся в пьяной, масляной улыбке. — Выпьем?

— Мне пора.

Я резко развернулся — так, что шинель полой хлестнула по воздуху, — и зашагал прочь. К своей комнате.

За спиной я услышал, как он хрипло кашлянул вслед и сплюнул на снег.

***

Посреди ночи я внезапно очнулся от странного ощущения: будто кто-то сдавил мне лёгкие и наполнил их невыносимой тоской. Всё тело покрылось липким холодным потом, простыня прилипла к спине. Сновидение исчезло в одно мгновение, оставив после себя лишь острую, щемящую жалость и бессильное желание что-либо изменить. Словно в детстве нечаянно раздавил бабочку и теперь плачешь, понимая, что её уже не вернуть и не починить.

Я поднялся и в темноте пробрался в комнату. Рука сама нащупала на буфете первый попавшийся бокал. Не глядя, плеснул в него коньяку из бутылки и залпом выпил. Огонь прокатился по пищеводу, но так и не выжег того, что пылало внутри. Я закурил. И вот тогда, под аккомпанемент табачного дыма и спиртного жара, на меня начали накатывать ассоциации — даже не воспоминания, а рваные клочья образов, сменяющих друг друга, точно кадры испорченной киноленты. Страшной, беззвучной чередой.

За спиной послышался шорох. Я обернулся. В дверном проёме стояла Ирина, кутаясь в мой халат.

— Разбудил тебя? — спросил я на выдохе.

— Что с тобой? — голос её был хриплым со сна.

Я сделал ещё одну затяжку, не сводя глаз с тлеющего кончика сигареты.

— Знаешь, иногда мне кажется, что пустить себе пулю в лоб — это единственное логичное и подходящее решение, — усмехнулся я, взглянув на девушку. — Элегантное, я бы даже сказал. Раз — и всё. Больше никаких вопросов к тебе.

Ирина замерла. Потом сделала шаг вперёд — в полосу света, падавшую из окна.

— Зачем ты это говоришь? — спросила она пристально, вглядываясь в моё лицо.

— Да так… Хочу тебе тоже немного рассказать о себе. Чтобы, так сказать, рассеять твои иллюзии.

— Не надо, Герхард.

Я налил себе ещё один полный стакан и залпом осушил его. Хмель ударил в голову.

— Придётся послушать, уж ты извини. Садись на стул, — грубо приказал я.

Ирина опустилась напротив меня, сложив руки на коленях.

— В сорок втором, — голос мой стал ровным, отстранённым, — почти