Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

— Граф, извольте дорогу освободить и доложить обо мне государыне. Я привезла вести из загородного лагеря, кои изменят расклад в Сенате. Ежели вы меня сейчас затрёте, Меншиков вам первому голову на плахе срубит за укрытие измены.

Лёвенвольде от такой наглости опешил, его ехидный взгляд на секунду дрогнул, сменившись глухим беспокойством. Оценив её несгибаемую решимость, камергер хмуро хмыкнул, круто развернулся на каблуках и брезгливо бросил караулу:

— Пропустите её. Я сам введу княжну.

Тяжёлые двери распахнулись, обдав Риту удушливым запахом уксуса, мёда и лекарственных притирок, коими слуги пытались унять лихорадку умирающей Екатерины I. Рита шагнула в полумрак опочивальни и, не дожидаясь, пока Лёвенвольде успеет её представить, совершила безумный, сокрушительный маневр, который поверг графа в полнейший, немой шок.

Прямо с порога, на глазах у замерших статс-дам и онемевшего Рейнгольда, Рита со всего маху рухнула на колени перед царским ложем и, взметнув тяжёлые шёлковые юбки роброна, порывисто поползла по ковру к постели царицы.

Сделать это в жёстком бальном корсете, который безжалостно впивался в рёбра и мешал дышать, было физически проблематично, но Рита Ланская понимала, что её репутация висит на волоске. Кто-то из дворцовых кумушек или лакеев Остермана — если и не сам Лёвенвольде — определённо уже успел состряпать и донести царице грязный ордер о её бесстыдном выезде верхом в мужских кюлотах. Опередить этот кулуарный топор и вымолить прощение можно было только так, через покаяние у самого престола.

От неожиданности и полнейшей растерянности императрица Екатерина Алексеевна на мгновение лишилась дара речи. Её воспалённые, затуманенные лихорадкой глаза округлились. Ошалело глядя на то, как знатная фрейлина ползёт к её ложу на коленях, царица слабым, но властным взмахом руки спровадила прочь всех замерших в оцепенении статс-дам. Лёвенвольде остался у дверей, не сводя с Риты взволнованного, напряжённого взгляда. Опочивальня притихла.

Рита припала к самому краю царской постели. Она заговорила с колоссальным надрывом, вложив в свои слова всю эмоциональную мощь, необходимую для спасения.

— Матушка-государыня! Изволь казнить меня прямо здесь, вели голову рубить за попрание девичьей чести, но выслушай! — её голос раскатисто зазвенел под высокими сводами, прерываясь от тяжёлой одышки. — Дворцовые кумушки и ищейки Остермана уже донесли тебе, будто Мария Кантемир бесстыдно в конюшне юбки изрезала и верхом подле кавалеров в казармы умчалась! Истинно так, матушка! Всё сотворила, наперекор всем законам приличия в лагерь преображенцев помчалась, дабы исполнить твою священную волю — сберечь великого князя Петра Алексеевича!

Екатерина Алексеевна прерывисто поймала ртом воздух, а Рита подалась ещё ближе, упрямо глядя в её бледное, иссушённое болезнью лицо.

— Долгоруковы его тайно на загородную попойку умыслили вывезти! Полностью укрыть от твоих глаз, сивухой полковой опоить да лютой немочью свалить, дабы помолвку великого князя с Марией Меншиковой под корень сорвать! Канцелярия их торг вела! Ежели бы не мой Салон на Миллионной, ежели бы я в конюшне фижмы не выдрала да на коня не взлетела, то погубили бы мальчика! Я грудью Петра Алексеевича на плацу закрывала, из рук пьяных гвардейцев чарки вырывала, сама вместо него пила! Только так я могла спасти твоего единственного наследника от страшной погибели!

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь сухим, тяжёлым кашлем государыни.

Результат этого отчаянного шага оказался невероятным. Екатерина Алексеевна, у которой от изнуряющей лихорадки, ртутных притирок и вечного страха за будущее империи мысли и так беспрестанно путались, увидела перед собой верную, преданную Кантемир. Жуткий царский гнев, наведённый утренними доносами, в один миг оборвался. Царица оставалась предельно напряжена, на её лице не было слёз, и она вовсе не собиралась рассыпаться в благодарностях, но в её глазах вспыхнула решимость.

Императрица приподнялась на подушках, тяжело дыша, и её пальцы судорожно стиснули простыню.

— Подлые боярские волки... за моей спиной свои порядки заводить чают, — глухо, со злым придыханием произнесла государыня, и её взгляд скрестился с Лёвенвольде. — Накажу... Всех до единого накажу, кто Сашку Меншикова обойти вздумал и Петра сивухой травил. А за тебя, Мария... за тебя я в Сенате лично слово скажу, Остерману рот закрою. Ступай в свои покои и носа наружу не высовывай, покуда буря не уляжется.

Тяжёлые дубовые двери царской опочивальни бесшумно захлопнулись за её спиной, но вздыхать с облегчением было слишком рано. Екатерина Алексеевна была тяжело, смертельно больна, её дни таяли, и никто во дворецких галереях не ведал, когда именно государыня найдёт в себе силы вызвать Остермана и отдать обещанное распоряжение. Пока Рита ехала на царской кобыле от загородного лагеря до Петербурга, то приняла не одно жёсткое решение. Теперь ей надлежало немедля идти дальше, чтобы по-быстрому развернуть вторую часть своего спасительного манёвра.

Но не успела она сделать и трёх шагов по безлюдной мраморной галерее, как сзади послышался стремительный шорох. Её нагнал граф Лёвенвольде.

В ту же секунду тело отозвалось вопреки её трезвому разуму — сердце в груди заколотилось со страшной, безумной силой, а дыхание перехватило. Рита яростно нахмурилась, мысленно проклиная эту немыслимую физиологию.

«Ну как так?! Что за чертовщина?! Я же всего пару дней назад отлично попользовала сексом Ивана Долгорукова! Чего этому глупому телу опять неймётся подле графа?!»

Камергер бесшумно вырос у её правого плеча. В его светлых глазах горело яростное, тёмное пламя, а губы кривились в ехидной улыбке. Лёвенвольде принялся ядовито, сухо «хвалить» её, подчёркнуто медленно хлопая в ладоши.

— Какое бесподобное представление, Мария Дмитриевна! Я глубоко покорён вашими уникальными актёрскими талантами. Каков выбор защиты! Изрезать в конюшне юбки, сбежать к пьяным солдатам, а после явиться к престолу в образе невинной, преданной жертвы! Вольтер обрыдался бы от зависти, глядя на это виртуозное притворство после вашего же наглого, бесстыдного поведения у ворот!

Рита молча шла вперёд по ковровой дорожке, удерживая прямую спину и демонстративно игнорируя его сухую тираду. Она смотрела прямо перед собой, заставляя графа бледнеть и громко шипеть.

Лёвенвольде, видимо, очень не понравилось её глухое молчание. Потеряв остатки придворного самообладания, он резко вытянул руку, мёртвой хваткой ухватил её за локоть и силой, круто развернул к себе лицом. По его исказившемуся лицу и дрожащим губам было ясно, что он взбешён до предела. Граф буквально кусался словами, шипел от ярости и ядовито плевался чистым мужским ядом прямо ей в лицо.

— Извольте отвечать, когда с вами говорят, Мария! Или вы в своём лагере преображенском растеряли все остатки речи подле гвардейских обшлагов?!

Рита резко рванула запястье.

— Извольте руки убрать, граф. Царица только что велела мне идти в свои покои, и отчитываться перед её камергером я не намерена. Кусайте локти в Сенате.

Но ему этого было мало. Лицо графа потемнело, он в