Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская
Лиля щелкнула выключателем, прикрыла двери и прошла в столовую, окна которой выходили к главному входу дома. Виден был заснеженный парк и расчищенная дорога из города. Рутенберг два дня назад уехал в Берлин за сыном, и их ждали сегодня. Профессор Ланге из Дюссельдорфа, старый друг Рутенберга, уже справлялся по телефону о их приезде.
Лиля присела в кресло у стены. Подходил к концу январь. Почти два месяца живет она в этом доме… Новый 1942 год девушка встретила одна в своей комнатке. В доме было пусто. Бригитта и Ганс уехали к друзьям. Ушли Хофманы. Старый Рутенберг был тоже приглашен куда-то. Лишь Дитц поздравил девушку бокалом шампанского, Лиля с непривычки захмелела, ушла к себе и досыта наревелась, вспомнив бабушкины новогодние пироги.
То, что было до войны, жило в ней приятным, саднящим сердце воспоминанием. И тем горше казалась ей теперешняя жизнь.
Барон… От одной мысли о нем Лиля содрогнулась. Когда он бывал дома, Лиля должна была приходить к нему каждый вечер в одиннадцать. Она со страхом ждала приближения ночи. Ноги не несли наверх по лестнице. Рутенберг в это время читал какой-нибудь журнал или аккуратно подпиливал ногти. Самое страшное было в том, что барон не видел в ней человека, даже женщину в нормальном смысле этого слова. Лиля была для него лишь самкой для удовлетворения своей животной похоти, с которой он мог делать все, что хотел. Ласки его были долгими и утомительными. Иногда девушке удавалось поспать всего три – четыре часа.
Глядя на пляшущие язычки пламени догорающего камина, Лиля вспомнила студенческие наезды в Гатчину, где была дедушкина дача. Костер на полянке среди сосен, веселые песни, печеная картошка, вкуснее которой ничего не было… Как давно это было!
А теперь она принадлежит мерзкому человеку, проводит долгие зимние ночи в его постели и делает так, чтобы он был доволен ею. В такие минуты она противна самой себе. Но страх Зосиной судьбы заставлял ее покорно отдаваться ласкам хозяина. В спальне всегда слабо горели светильники под красными абажурами, и Рутенбергу нравилось ее тело, освещенное этим красным светом. Лиля давала волю слезам лишь в своей маленькой комнатке. Иногда казалось, что нет сил выдержать, но тогда перед глазами вставала Зося и насиловавшие ее мальчишки – приятели Ганса.
А теперь вот еще приезжает этот молодой отпрыск фон Рутенбергов. Штурмбаннфюрер… это, кажется, майор. Тоже, наверное, сволочь какая-нибудь. И, конечно, жесток и нагл, как все немецкие офицеры. Мало ему, гаду, попало в Белоруссии! Почему-то она представила его надменным и кичливым, как сестра, с бесцветным взглядом холодных глаз.
Послышался шум подъехавшей машины, голоса внизу. Лиля подошла к окну, но в сумерках раннего вечера увидела лишь огни « Мерседеса «. Она вытерла слезы, поправила волосы и поспешила по коридору к лестнице.
Внизу в прихожей были Рутенберг, Дитц, Бригитта. Из дверей в кухню выглядывали Марта и Вилли. Остановившись на ступеньках, Лиля увидела высокого офицера в темном военном мундире. Он стоял на костылях, одна нога была забинтована, сквозь бинты проступала свежая кровь. На плечи его был наброшен черный кожаный плащ.
« Генрих «, - поняла Лиля.
Офицеру было лет тридцать пять. Лиле бросилось в глаза, что он бледен, с усталыми темными глазами.
Барон заметил Лилю.
- Лили, готова комната Генриха?
- Да, господин барон.
- Приготовь нам кофе.
Лиля прошла на кухню, где готовился ужин, поставила воду на плиту и зазвенела чашками. Когда через несколько минут она с подносом в руках вошла в приготовленную для больного комнату, офицер уже лежал в постели, откинувшись на подушки, устало прикрыв глаза. Возле него сидел приехавший доктор Ланге.
- Сначала коньячку, Лили, - попросил Рутенберг.
Лиля достала из бара коньяк, разлила в рюмки.
- Генрих, выпейте, это взбодрит вас, - посоветовал Ланге.
Мужчины выпили коньяк, затем кофе, закурили, попросил сигарету и Генрих. Лиля отошла и стала поодаль.
- Как это случилось? – спросил профессор.
- Это было в Орше, - ответил офицер, затягиваясь дымом. – Партизаны бросили гранату в штабную машину. Зауэр был убит наповал. Мне, как видите, посчастливилось, - криво усмехнулся он. – В тот же день меня отправили самолетом в Краков, там хороший офицерский госпиталь. А уже потом в Берлин.
- Канарис доволен тобой, - с гордостью проговорил отец. – Я говорил с ним в Берлине. Ты будешь награжден вторым крестом.
- Да, я выполнил задание, - Генрих повернулся и поморщился от резкой боли. – Профессор, осмотрите меня, вы же светило военной медицины.
Ланге велел Лиле принести горячей воды, раскрыл свой саквояж и приступил к осмотру. Рана на плече еще не затянулась, но была в хорошем состоянии, и Ланге быстро перевязал ее. Нога же являла собой страшное зрелище. Нижняя часть голени находилась в гипсовой повязке. Раздробленные кости были скреплены металлическими пластинками. Всю ногу загипсовать было нельзя, так как стопа была изранена, краснели швы недавних операций.
Лиля, видевшая на практике в военно-морском госпитале множество ран после финской войны, невольно вздрогнула от боли, представив те мучения, которые перенес этот темноглазый немецкий офицер.
Ланге обработал открывшуюся рану, помассировал кожу. Генрих отвернулся и стиснул зубы. Когда же все было кончено, профессор сел рядом в кресло и сказал:
- Друг мой, Генрих, я не буду ничего скрывать от вас. Вы сами все прекрасно понимаете. Нога в очень плохом состоянии. Только хороший уход может поставить вас на ноги, но хромота, несомненно, останется на всю жизнь.
Он хмуро покачал головой и повернулся к Рутенбергу – старшему.
- Эдвард, к сожалению, я смогу навещать вас лишь раз – два в неделю. Вашему сыну нужен постоянный ежедневный уход, перевязки, а чуть позже массаж. Вам необходимо найти опытную сестру.
- Может быть, вы, профессор, поможете?
- К сожалению, в моей клинике нет даже необходимого штата медсестер. Война… Попытаюсь помочь, конечно. Завтра позвоню в Берлин, похлопочу. Думаю, раненому офицеру абвера не откажут.
Лиля, молча собиравшая со столика