Дочь для магната. Подари мне новую жизнь - Алекса Гранд

Шарашит нас обоих нещадно. Сердечная мышца работает на износ. Губительный огонь воспламенят каждую клетку. Электрические импульсы доставляют боль.

— Спасибо, что приехал. Мне нужно было хоть с кем-то поделиться.

Позже, когда мы стоим около ее подъезда, негромко благодарит меня Дина и исчезает за железной дверью. Я же еще долго растираю полыхающую грудь.

А на следующее утро мы встречаемся в центре, и ничего не напоминает о вчерашнем.

Арская собрана и серьезна. На ее губах мерцает перламутровый блеск. На веки нанесены дымчатые тени. Пушистые ресницы подкрашены тушью. Она одета в платье футляр цвета морской волны. На шее — лаконичная подвеска с лазуритом.

И, если бы я лично не утешал ее накануне, я бы ни за что не поверил, что эта ухоженная ослепительная женщина проплакала весь вечер, а, может, и всю ночь.

Выпив по чашечке кофе у Дины в кабинете, мы не говорим о пресловутых фотографиях. Перемещаемся в небольшой зал, заполненный людьми. И занимаем приготовленные для нас места.

После короткой беседы с моим пиар-менеджером, пресса настроена дружелюбно. Никто не собирается топить Арскую, выискивать недочеты в хозяйственной деятельности. Напротив, журналисты хотят состряпать добротную статью, за которую они получат неплохое вознаграждение.

Первой встает совсем еще зеленая девчонка с короткими темно-каштановыми волосами и обращается к Дине.

— Здравствуйте. Лика Литова. Издательство «Просвещение». У вас в школе очень уютно. Небольшие светлые классы, оборудованные по последнему слову. Талантливые педагоги. Положительные отзывы. Подскажите, пожалуйста, что вдохновило вас на создание центра?

— Здравствуйте, Лика. Знаете, у меня растет любознательная семилетняя дочь. И мне, в первую очередь, хотелось, чтобы она ходила сюда с удовольствием. Чувствовала себя как дома. Была окружена приятными мелочами. Чтобы могла разместиться в удобном кресле-мешке, пока будет смотреть что-то на проекторе. Порисовать на перемене. Или решить какую-нибудь головоломку на магнитной доске. Комфорт самых маленьких наших учеников — наша основная задача.

Ответив на первый вопрос, Дина заметно расслабляется. Ее речь течет плавно и размеренно. Можно увидеть невооруженным глазом, что она гордится своим детищем.

Интервью проходит без сучка и задоринки. Попрощавшись с прессой, мы возвращаемся к Арской в кабинет и еще долго обсуждаем перспективы и ближайшие планы.

А через день, я узнаю, что Дина улетела в горы вместе с мужем. И это ввергает меня в ступор.

Дина

Сидеть рядом с Грозовским после того, что у нас когда-то было, странно. Натирать до скрипа блестящий и без того заварник. Разливать по чашкам черный чай с мелиссой, который любил Роман. И греть пальцы о стенки кружки.

Вчера Грозовский терпеливо выслушивал мою истерику и, словно маленькой девочке, вытирал слезы. Сегодня предупредительно придерживал передо мной дверь, отодвигал для меня стул и невзначай задевал запястье, когда меня уносило не в ту сторону в интервью.

И я, как не стараюсь, не могу понять причин его поведения.

Воспылал былыми чувствами, как увидел спустя столько лет? Нет, конечно.

Я отпиваю большой глоток дымящейся жидкости и вновь изучаю Романа.

Все-таки он изменился. Раздался в плечах. Приобрел хищный прищур. Заматерел.

Он и раньше был безбашенным и дерзким. А теперь возвел эти качества в квадрат.

В каждом его жесте сквозит спокойная властность. В каждом движении — непреклонная уверенность.

Так что я невольно теряюсь в его присутствии. Забываю, как дышать. Кусаю истерзанные губы. И постоянно тереблю подол платья.

Глупая. У меня жизнь рушится, а я залипаю на крылья носа, скулы и упрямый подбородок Грозовского.

— Ты хорошо справилась с интервью, Дина. Молодец.

Сдержанно хвалит меня Роман, вытаскивая из омута опасных мыслей, и залпом осушает содержимое чашки. Поправляет воротник идеально отутюженной белоснежной рубашки и коротко кивает.

— Спасибо. Я, на самом деле, очень люблю этот центр. Всю душу в него вложила. И мне радостно, что он развивается.

— Это заметно.

Соглашается Грозовский и предлагает меня подвезти.

Не отказываюсь. Потому что за окном клубятся низкие свинцовые тучи, собирается пролиться обильный ливень, и цены на такси уже наверняка поднялись до небес.

А я оставила машину на парковке. После пережитого потрясения и бессонной ночи руки тряслись так, что сесть за руль было бы несусветной глупостью.

— Прошу.

Безупречный, Роман помогает мне разместиться на пассажирском сидении, а я все время жду от него подвоха. Готовлюсь, что он напомнит о предательстве Димы и будет ковыряться в моей израненной душе. Или вернется к необходимости сделать тест на отцовство и заявит права на Марусю.

Но Грозовский лишь включает обогрев и плавно выруливает с территории школы.

— Тебе куда? К подружке? К родителям? В кафе?

— Домой.

Отвечаю рассеянно и боковым зрением фиксирую, как брови Романа съезжаются к его переносице. Злится, что я не собрала чемодан и не ушла от мужа сразу же, как только увидела фотографии? Бред.

Всю дорогу мы едем молча. Грозовский стискивает пальцами оплетку руля и внимательно следит за трассой. Я тоже не обременяю ни его, ни себя болтовней. Утыкаюсь лопатками в кожаную спинку кресла и прикрываю веки, вслушиваясь в мелодию, льющуюся из динамика.

— Расскажи мне, как тебе там не спится. Живанши не спасет мокрые ресницы. Море вместе нас с тобой так и не увидит…

«Давай навсегда», — как в ее песне друг другу шептали.

Скажи мне, когда наше «давай навсегда» мы потеряли*.

Подпеваю негромко и бессознательно думаю о том, что было бы, если мы встретились с Роман только сейчас. Если бы у нас не было болезненного прошлого и не выкорчеванных из сердца обид?

Задел бы он меня? Зацепил бы? Затронул бы струны души?

Рисую картинки наших встреч и возможных посиделок за чашечкой чая в кабинете, на летней террасе или в японском ресторанчике и злюсь на себя.

До вонзающихся в ладони ногтей и белеющих костяшек злюсь.

— Спасибо, что подвез.

Шепчу, сбрасывая с себя нахлынувшее наваждение, и берусь за ручку, чтобы открыть дверь.

Дождь все-таки начинается. Сначала одна крупная капля ползет по стеклу. А потом к ней присоединяются и другие и образуют мощный поток.

— Дин.

Грозовский внезапно тормозит меня, заставляя повернуться и столкнуться со штормом, бушующем на дне его глаз. Ловит двумя пальцами за подбородок и смотрит так пристально, будто пытается проникнуть под кожу.

Дрожь разлетается по всему телу. Сердце застревает где-то в горле.

— Ты уверена в том, что делаешь?

— Да.

Высекаю твердо, хоть внутри убийственный ураган крушит все мои системы, и стремительно вылетаю на улицу. Попадаю в лужу, промокаю до нитки за считанные секунды,