Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

«Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год».

– Что это значит? – спросила я снова, и мои слова сочились отчаянием. Желудок сжался. Зажигалка погасла. – Патрик… что это значит?

Где-то внутри меня все туже и туже закручивался некий винт.

Нижняя губа Нины дрогнула.

«Надо валить, – подумал Патрик. – Пока они не вернулись».

Но ноги словно приросли к земле, он не мог сделать ни шагу. Мысли лихорадочно метались, цепляясь за ящики на полках, словно пытаясь выцарапать из дерева хоть какой-то ответ.

– Что это значит? – снова и снова шептала Нина, будто молитву.

Эти слова отдавались гулким эхом и в его голове.

«Я не знаю, что это значит».

Он не мог уйти. Не мог, пока не поймет, в чем тут дело.

Патрик опустил три ящика на пол, мысленно проклиная себя за поднятый шум. Он поддел крышки и поморщился от протестующего скрипа дерева. Чиркнув колесиком отцовской зажигалки, он высек искру, и пламя вспыхнуло на уровне его колен.

В двух ящиках оказалось по двадцать четыре флакона, все закупорены пробками, но без восковых печатей. В третьем, поменьше, флаконов было всего двенадцать, и горлышко каждого было небрежно залито тонким слоем красного воска – тот, кто их запечатывал, явно не слишком заботился об аккуратности.

Патрик вытащил один из флаконов и без труда сковырнул воск. Без этой печати флаконы ничем не отличались друг от друга.

Внутри каждого поблескивала чернильная жидкость.

– Они помечены, – выдохнула Нина. – Они помечены для искусников. Для тех… для тех, кого они уже выбрали.

Кровь забурлила в жилах, и Патрик понял, что не может вымолвить ни слова. В голове набатом гудели ядовитые слова, которые он слышал с самого детства, – бесконечная череда проклятий в адрес правительства искусников. Каждое бранное слово, брошенное по пьяни или на трезвую голову, – все они теперь слились в один оглушительный поток.

Его перекосило от ярости. Рука дрогнула, готовая раздавить флакон.

Но пока Патрик сгорал в пламени ярости, Нина, казалось, угасала.

– Значит, у меня никогда и не было шанса? – Ее голос был едва слышен. – Никогда не было шанса.

В глазах Нины заблестели слезы. Бант в ее волосах съехал еще ниже.

Сам того не осознавая, не успев даже подумать, он обнял ее за плечи и притянул к себе. И пусть она считала его глупым и безрассудным, но все же уткнулась лбом ему в грудь и вцепилась обеими руками в рубашку у него на спине.

Он почувствовал сквозь ткань ее теплое дыхание и вздрогнул. И поймал себя на том, что почему-то не хочет ее отпускать.

– Нам нужно уходить, Нина.

– Я знаю.

– Прямо сейчас.

– Знаю.

Но прежде чем они поднялись по лестнице, выбрались через люк в коридор, а оттуда на улицу, во двор, Патрик вытащил четыре флакона идиума и сунул их глубоко в карманы.

Два с восковыми печатями и два – без.

– Скарри, Соммерленд! – разнесся над двором усиленный микрофоном скучающий женский голос.

В карманах моей юбки затаились два разных флакона с кровью Идии. Я крепко сжимала их, пока толпа несла меня к широко распахнутым дверям.

Патрик ушел. Кентон-Хилл и Лавноншир вызвали, казалось, целую вечность назад.

– Что же нам делать? – взмолилась я тогда.

– Ничего, – ответил он, вытаскивая меня из нашего укрытия обратно к толпе детей. – Теперь уже ничего.

– Это все подстроено. Все решено за нас!

– Да. – Он смотрел так, будто я хлестала его этими словами по лицу.

Я топнула ногой:

– Неправда! Всегда можно что-то сделать. Всегда. Мы не можем просто сдаться!

На миг во взгляде Патрика вспыхнул огонь, он весь подобрался, готовый к борьбе. Но пламя тут же погасло, он тяжело выдохнул, и плечи его поникли. Он утер нос рукавом рубашки и отвернулся.

– Так или иначе, мне суждено было вернуться на этом поезде, – глухо произнес он. И добавил: – Проклятые ублюдки.

А потом с еще большей яростью:

– Я бы прикончил каждого из них.

На один жуткий миг я ему поверила.

– Я никогда… я никогда не стану искусницей, – прошептала я. Спрятанный под одеждой пергамент до боли впился в живот.

Он посмотрел на меня с такой бесконечной жалостью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Я думала, он снова позовет меня в Кентон-Хилл. И возможно, на этот раз я бы согласилась.

– Кентон-Хилл! Лавноншир! – прокричали у входа.

Патрик выругался. Он взял мои безвольно повисшие руки и вложил в каждую по прохладному флакону.

Его голубые глаза, теперь полные страха, все равно были поразительно красивы.

– У тебя своя голова на плечах, – напомнил он. – Не позволяй этим ублюдкам забрать ее.

Затем он наклонился, коротко коснулся губами моей щеки и шагнул в двойные двери, словно шел на эшафот. У самого порога он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на меня, уголки его губ неловко приподнялись в подобии улыбки и тут же опали.

Казалось, он хотел сказать так много, но лишь стиснул зубы. Вся тяжесть и боль Белавер Тренч застыли на губах сына шахтера.

Так ушел Патрик Колсон, и я была уверена, что больше никогда его не увижу.

Дети из Скарри и Соммерленда вливались в двери Национального Дома Искусников, чтобы узнать, как им предстоит провести остаток своих дней. Мне стало всех их бесконечно жаль. Интересно, были ли среди них те, кто, как и я, надеялся вырваться из своей прежней жизни?

– В пять рядов! – крикнула искусница, и я узнала стук ее каблуков по плитке.

«На этот год мы набрали почти всех искусников».

Зал внутри был прекрасен и до неприличия пышен. Стены украшали огромные картины в тяжелых рамах, каждая – выше меня ростом. От вида сводчатого потолка, сплошь расписанного золотом, кружилась голова. Но это великолепие больше не ослепляло. Оно не поглотило меня, как я всегда мечтала. Не могло поглотить, ведь все вокруг было ложью.

Дети из Скарри выстраивались в очереди перед дубовыми столами в дальнем конце зала. Какой-то мальчишка толкнул меня в спину, когда я замешкалась. Голоса взлетали к высоким потолкам и гулким эхом разносились по огромному пространству, превращая сотню человек в тысячу.

Впереди мальчик вытягивал шею, пытаясь рассмотреть происходящее. Девочка рядом то и