Попаданка. Мой гарем — мои правила - Вика Пламя

тёмными корками на его губах, на подбородке, на груди, а дыхание выходило тяжёлым хрипом, будто каждый выдох рвал ему что-то внутри. Я стояла над ним с плетью в руке, магия пульсировала в венах так сильно, что я чувствовала её в кончиках пальцев, но этого было мало, потому что мне нужно было больше, чем просто кровь и покорность. Мне нужно было что-то, что он прятал глубоко внутри.

— Эльф, — сказала я, не оборачиваясь. — Орк. Выйдите.

Они не двинулись, и я слышала, как они дышат за моей спиной, как смотрят, как ждут, что я сделаю дальше.

— Выйдите, — повторила я. — И заприте дверь. Никто не должен входить. Поняли?

— Госпожа… — начал эльф.

— Это приказ, — сказала я, в голосе было столько холода, что даже я сама его не узнала.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и густая, а потом послышались шаги, скрипнула дверь, и замок щёлкнул с сухим звуком, отрезав нас от всего мира. Мы остались одни — я и рыцарь.

Он поднял голову медленно, с трудом, будто каждое движение отдавалось болью в избитом теле, и посмотрел на меня. В его глазах горела ненависть, но не только она, потому что там было что-то ещё, что-то, что он прятал за этой злостью, и я хотела достать это любой ценой.

— Ты хочешь меня убить? — спросил он, и голос был хриплым, сорванным, как будто он кричал долго и без остановки. — Убей. Я не боюсь.

— Я не буду тебя убивать, — сказала я и бросила плеть на пол, где она упала с глухим стуком, от которого он вздрогнул.

Рыцарь посмотрел на плеть, потом снова на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на недоумение.

— Тогда что? — спросил он.

Я подошла к кровати и сняла с балдахина верёвку — толстую, плетёную, с металлическими кольцами на концах, и я не знала, для чего она здесь висела, но сейчас она была нужна.

— Встань, — сказала я.

Он не двинулся, только смотрел на меня настороженно, как зверь, который ждёт удара.

— Встань, — повторила я. — Или я позову эльфа. Он поможет.

Он поднялся медленно, очень медленно, шатаясь так, что я думала, он упадёт обратно, и кровь капала с его пальцев на пол, оставляя тёмные пятна на камне. Он стоял передо мной — высокий, жилистый, со шрамом через бровь, с глазами, в которых горела ненависть.

— Руки, — сказала я.

Он не понял, посмотрел на свои руки, потом на меня.

— Что?

— Руки, — повторила я. — Вперёд. Скрести. Я свяжу тебя.

Он чуть улыбнулся, горько и устало, как человек, который уже давно перестал верить в хорошие концы.

— Ты думаешь, верёвки меня остановят? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Но они помогут тебе понять.

— Что понять?

— Что ты — мой.

Я подошла к нему и взяла его руки, которые были холодными, жёсткими и липкими от крови, скрестила их у него на груди, обмотала верёвкой, пропустила через кольца и затянула так, чтобы он чувствовал, но не так сильно, чтобы это было пыткой. Он смотрел на меня и не сопротивлялся, только дышал тяжело, с хрипом, и в этом дыхании было что-то, что я не могла назвать.

— Теперь, — сказала я, — ты будешь делать то, что я скажу. Или я оставлю тебя здесь. Одного. Связанного. На всю ночь. Без еды. Без воды. Без ничего.

— Мне плевать, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому я не буду тебя бить. Не буду пытать. Не буду причинять боль.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, потому что он ждал боли, готовился к ней, а получил совсем другое.

— Тогда что ты будешь делать? — спросил он.

Я подошла к стулу, села и посмотрела на него, на связанного, с кровью на груди, с глазами, в которых горела ненависть.

— Я буду ждать, — сказала я.

— Чего? — спросил он.

— Пока ты не попросишь.

Он замер, смотрел на меня и не понимал, и я видела, как он ищет подвох, как ждёт удара, которого не будет, потому что была только тишина, только я и мои глаза, которые смотрели на него не отрываясь.

Прошёл час, может, больше, и он стоял, а я сидела, и мы смотрели друг на друга в тишине, густой, как патока, и слышно было только его дыхание, моё дыхание и капли крови, которые падали с его пальцев на пол.

Потом он сказал:

— Я не буду просить.

— Хорошо, — сказала я.

Прошёл ещё час, и его ноги начали дрожать, он качнулся, чуть-чуть, но я видела это, потому что смотрела, потому что ждала.

— Ты не устала? — спросил он, и голос был хриплым, как будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Нет, — сказала я. — А ты?

Он не ответил, сжал челюсти, отвёл взгляд, и я видела, как он борется с собой, со своей гордостью, со своей ненавистью, которая уже начала трескаться по краям.

Прошёл ещё час, и он больше не стоял ровно, его качало из стороны в сторону, руки дрожали, кровь запеклась, раны болели, и я видела это по его лицу, по тому, как он морщился, как кусал губы, как сжимал кулаки.

— Госпожа, — сказал он тихо.

Я не ответила, только смотрела на него.

— Госпожа, — повторил он громче.

— Что? — спросила я.

— Я… — он замолчал, сглотнул, и я видела, как краска стыда заливает его лицо. — Я хочу…

— Что ты хочешь? — спросила я.

Он не ответил, отвёл взгляд, и его плечи дрожали так, что я думала, он сейчас сломается.

— Я хочу… — начал он снова и снова замолчал.

Я встала, подошла к нему близко, так, чтобы он чувствовал моё дыхание, чтобы видел мои глаза.

— Скажи, — прошептала я. — Скажи, чего ты хочешь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах были слёзы, настоящие, первые, я видела, как они собираются в уголках, как дрожат ресницы, как он пытается их сдержать.

— Я хочу… — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты…

— Что? — спросила я. — Сказать?