Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина
Но чего не взять силой, то берётся смекалкой. Не зря же я не зверь, а человек, пусть и старый. Вспомнила я, как на тех роликах добывали большого зверя древние люди: рыли на звериной тропе ловчую яму. Зверь идёт привычным путём, не чуя беды, проваливается, а там ему и конец. Не надо ни догонять, ни бороться, всё делает яма да земля.
Где та тропа, знал, понятно, Ванька. Отвёл он меня к широкой набитой стёжке, что шла от леса к водопою, истоптанной большими раздвоенными копытами. Олений ход. Тут и порешили рыть.
Рыли мы долго и тяжко, не один день. Землю долбили палкой-копалкой да острым камнем, выгребали руками да плетёным коробом, оттаскивали в сторону. Яму вывели глубокую, выше моего роста, чтоб зверю не выскочить, на дне понатыкали кольев, заострённых да обожжённых на огне для крепости, остриём кверху. Сверху накрыли тонкими жердями, набросали веток, листвы, присыпали землёй, утоптанной тропой, чтоб всё было как было, ничем не пахло и глаз не цеплял. Намаялась я с этой ямой, ладони в кровь, спину разломило, а всё одно сладили. Заодно справила я и копьё, на крепкое древко насадила лучший свой кремнёвый наконечник, примотала жилой, чтоб было чем дело докончить, если зверь в яме не сразу падёт.
И стали ждать. Не один день и не два. Проверяли яму поутру, издали, тихо. Пусто да пусто. Я уж начала думать, что обхитрил нас зверь, обошёл.
А на четвёртое ли утро Дымок вдруг забеспокоился. Он у нас вырос за лето в матёрого котищу, тяжёлого, чёрного, и повадки завёл не кошачьи, чуял всякую беду наперёд людей. Так вот, заходил он по пещере, заурчал, к выходу кинулся. Я и поняла: что-то стряслось. Пошли мы к яме, и ещё издали услыхали: бьётся там, ворочается что-то большое, хрипит.
Олень. Матёрый, рогатый, в яму ухнул всеми четырьмя, на колья насел, а живой ещё, бьётся, мечется, землю роет, и страшен в своей предсмертной силе так, что у меня поджилки затряслись.
— Стой там, — крикнула я Ваньке, и голос у меня был такой, что мальчишка замер на месте как вкопанный. — Не смей подходить. Назад, кому говорю.
Подранок, он лютей здорового вдесятеро. Такой и рогом запорет, и копытом голову проломит, опомниться не успеешь. А Ванька мал, его этот зверь зашибёт играючи. Я Ваньку за спину себе задвинула, отогнала подальше, к дереву, и одна пошла кончать. Тяжело это было, не буду врать. Не мясник я, и убивать живое радости мне нет. Но иначе нам зимы не пережить, а своих я кормить должна. Улучила я миг да и ударила копьём, верно, как могла, в шею, под лопатку, куда бьют. Олень рванулся в последний раз и затих. Я стояла над ним, тяжело дыша, руки трясутся, и не было во мне ни охотничьей радости, ничего, окромя усталости да тихого: прости, зверь, нужда заставила. Спасибо, что накормишь.
Мяса с него вышло и вправду гора. Свежевала я тут же, на месте, оленя не утащишь целиком. Шкуру снимала бережно, цельным пластом, большую, добрую, как раз о какой мечтала. Мясо обрезала, носили домой коробами, в несколько ходок, и я сразу резала его на полосы, на засол да на копчение, чтоб не пропало. Богатый был день. Страшный, тяжёлый, а богатый.
А со шкурой пошла у меня особая морока, своя наука. Сырая шкура тяжёлая, в остатках мездры, жира, плёнок, и всё это надо счистить, иначе сгниёт. Дело это долгое, муторное, руки отвалятся скоблить. Да только знала я хитрость, на тех же роликах подсмотренную и в книжках вычитанную в прежней жизни. Муравейник.
Был неподалёку в сосняке здоровенный муравейник, рыжих лесных муравьёв, в полроста высотой, кишащий, живой. Расстелила я на нём оленью шкуру мездрой кверху, прижала по краям, и оставила на ночь.
А поутру забрала её и ахнула. Муравьи не просто обчистили шкуру, объели всю мездру да жир, как я и чаяла. Шкура вернулась ко мне иной, чем я её клала. Мягкой. Податливой. Тёплой и живой на ощупь, будто за ночь её не только вычистили, а наполовину и выделали. А так не бывает. Чистая невыделанная шкура к утру задубела бы колом, это я знала твёрдо, не первый день шкуры мну. Не простые, видать, были муравьи, заговорённые. Да и место это, я давно примечала, с чудинкой: то муравьи такое сладят, то ещё что приключится не по-людски. Будто сама земля мне тут подыгрывала, будто доброе что-то глядело из-за плеча и помогало, чем могло. Чудно. Кто б увидал чужой, сказал бы, колдовство, шкура сама собой выделалась. И то сказать, не без колдовства. Да я допытываться не стала, недосуг: дарёному коню в зубы не смотрят, а дарёной шкуре и подавно.
Доделать оставалось самую малость. Голову оленью я не выбросила: в черепе мозг, а его, давно примечено, ровно столько, сколько надо, чтоб выделать ту же шкуру, так уж в природе прилажено. Размяла я мозг с жиром, развела тёплой водой, прошлась этой жижей по коже для верности, помяла где надо руками, а после прокоптила над дымным костром, чтоб шкура не боялась воды и не гнила. Где обычно с такой шкурой я билась бы дня три, тут управилась к вечеру, и вышел у меня мех на загляденье, мягкий, тёплый, добрый, какого и в прежней жизни в магазине не враз сыщешь. Вышло, считай, на двоих с муравьями. Да я их в долю брать не стала, перетопчутся.
И зажили мы богаче. Из оленьей да других шкур скроила я нам тёплое на зиму: и накидки меховые на плечи, и Ваньке справила мохнатую безрукавку, в которой он сделался похож на медвежонка, и сам себе радовался, всё гладил мех. Постелили мех на тюфяки, и спать стало тепло, не то что на голой траве. А самую большую шкуру пустила я на дверь. Сладила у входа плетёную раму по размеру лаза, обтянула её шкурой, обмазала по краю глиной, и навесила, как полог. И как опустила я эту дверь впервой, да законопатила мхом щели по бокам, так и переменилось всё в пещере. Ветер перестал гулять, тепло от печи держалось, не выдувало. Стало у нас не логово с дырой наружу, а дом, с настоящей дверью, которую на ночь затворяют.
Вечером сидели мы за этой дверью, в тепле,