Любимица Жнеца - Афина Шторм

— Он его считывает, — выдыхает Кэйлис. У него в руках сканер, пальцы дрожат. — Генетический маркер. Город целиком настроен на кровь ишани. Капитан, вы только что… вы зажгли свет впервые со времён падения.

Зал переходит в галереи, и они полны. Не телами — искусством. Скульптуры, фрески, музыкальные инструменты, библиотеки из кристаллов, которые начинают вибрировать, стоит лучу фонаря коснуться их, мемориальная колоннада, где на одной изогнутой стене высечены десять тысяч имён. Ваша останавливается перед ней и застывает так неподвижно, что я пугаюсь, не случилось ли чего, но потом понимаю: она ищет имя — рефлекс женщины, которая всю жизнь прикладывала ладонь к стенам мертвецов. Она находит его — какого-то предка, какую-то ветвь рода, просуществовавшую достаточно долго, чтобы дать ей жизнь. Ваша прижимает ладонь к надписи, и плечи её вздрагивают — один раз. Кэйлис очень старательно делает вид, что увлечен изучением показаний сканера.

В боковой галерее я нахожу инструмент, для которого у меня нет названия: каркас из кристаллических стержней, натянутых чем-то тоньше проволоки. Когда свет моего фонаря падает на него, инструмент поёт — одна чистая, протяжная нота наполняет мёртвый зал и не смолкает. Звук, запертый в кристалле три столетия назад, ждал лишь света, чтобы вырваться на волю. Кэйлис бледнеет.

— Струна памяти, — шепчет он. — Элсин говорил, что они существуют. Сыграешь на ней однажды, и она хранит мелодию вечно. Эту ноту, Тея, кто-то сыграл. Кто-то настоящий, из плоти и крови, сидевший прямо здесь.

И вот мы вчетвером стоим в гробнице и даём давно умершему музыканту доиграть свою последнюю ноту, и никто из нас не пытается скрыть, что это делает с нашими лицами.

Я осматриваюсь своим взглядом мусорщика — взглядом, который привык оценивать стоимость вещей, — но на этот раз не вижу ничего, что можно было бы продать. Я вижу народ. Живой, прекрасный, миролюбивый народ, запечатлённый собственными руками в расцвете своего величия. Я думаю о сером, израненном экипаже «Пустого удела», и мне хочется привести сюда каждого из них и сказать: «Взгляните, посмотрите, откуда вы родом, посмотрите, что они не смогли выжечь из вас дотла».

Но ломает нас всех галерея, которую находит Кэйлис (хотя никто из нас не произносит слово «сломлен» вслух). Это низкая комната в стороне от главного зала, потолок давит, фрески уменьшены в масштабе, и я не сразу понимаю, почему пропорции кажутся странными, а когда понимаю — жалею, что поняла. Это детская. Зал для детей. Стены покрыты маленькими отпечатками ладошек, вдавленными в мягкий камень, а потом обожжёнными, чтобы сохранились. Сотни отпечатков, похожих на те, что человеческие дети оставляют краской в игровой комнате, только эти продержались триста лет. Над отпечатками — сами дети ишани, нарисованные кем-то, кто явно их любил: круглолицые, с мягкими рожками, смеющиеся. Ничего общего с серыми, закованными в броню существами, в которых позже превратили их потомков Пустоши. Они прекрасны. Обыкновенны. Прекрасны, как все дети, — и именно это делает то, что с ними сотворили, непростительным.

Сарен замирает в дверном проёме и не заходит внутрь. Я видела, как этот мужчина, не сбавляя шага, проходил сквозь шквальный огонь, вакуум и толпы мертвецов, но он не может заставить себя переступить порог комнаты, полной детских ладошек.

— Вот кем мы были, — еле слышно произносит он, и в его голосе звучит то, чего я никогда раньше не слышала. — Прежде чем кто-то решил, что добродушный народ, пользующийся устаревшими технологиями, — это пустая трата ценного ресурса. Эти ручки… эти маленькие ладошки… Каждый ребёнок Жнецов, рождённый уродцем на корабле во время голода, каждый, кого мы потеряли, потому что холод перебил нас быстрее, чем мы могли себя прокормить, — все они ведут начало от выбора, который кто-то сделал, чтобы уничтожить эти ладошки.

Наконец Сарен входит в зал и прижимает свою огромную серую ладонь к одному из маленьких обожжённых отпечатков — она накрывает сразу четыре — и замирает так надолго. Я подхожу и встаю рядом, прижимаю свою ладонь к другому отпечатку — мои костяшки, карта мелких шрамов, рядом со следами, которым так и не довелось узнать, что такое шрамы, — и мы оба молчим, потому что нет таких слов, которые сказали бы лучше, чем уже сказала стена на единственном языке, который когда-либо понадобится мёртвому ребёнку.

Потом Сарен идёт к центральному возвышению, где его ждёт консоль, древнее самого города. Как только он кладёт на неё руку, начинают открываться записи, и первый фрагмент, проецируемый огромным изображением в темноте над нами, — это не искусство.

Это предостережение. Послание на ишани, официальный стиль, из тех, что используют для вещей, которые нельзя забывать. Кэйлис переводит его истончившимся голосом:

— Всем выжившим: помните, мы не пали. Нас столкнули.

Сарен так сильно стискивает край консоли, что слышно, как стонет металл.

А на радаре дальнего действия, далеко позади нас, у самого входа в мёртвую зону, загораются датчики приближения — их много, они двигаются быстро и целенаправленно, проскальзывая мимо безжизненных орудий, путь через которые мы уже расчистили. Это Йорек. Разумеется, Йорек. Мы сами оставили ему прямую дорогу внутрь.

Архив хранит память в голосах, и эти голоса принадлежат моему народу. Три сотни лет они ждут, когда кто-то нашей крови придёт и узнает всю правду.

Пока остальные удерживают верхний зал, я спускаюсь в помещение, именуемое в записях «Хранилищем». Здесь покоится весь архив целиком — не обрывки, не те фрагменты, что Элсин всю жизнь пытается склеить воедино, а целая, нетронутая память нашего мира. Я протягиваю к этому руку, и оно разливается в воздухе вокруг меня. За какой-то час я постигаю то, из-за чего мой народ заклеймили позором, и узнаю, что этот позор был ложью, внушённой нам теми, кто разжёг огонь.

Мы не скатились в гражданскую войну из-за собственной слабости — нас заставили. Записи говорят об этом прямо: в начале долгой войны внешние фракции посмотрели на миролюбивый народ, стоящий на костях древних глубинных технологий, и решили, что мирное сосуществование неэффективно. Они раздували старые внутренние разногласия, пока те не начали кровоточить. Они тайно вооружали обе наши стороны. А когда Ишана превратилась в пепел, они явились к выжившим как друзья — и загнали остатки нашего клана в Пустоши, в тот единственный уголок космоса, из которого, как они знали, нам никогда не выбраться, где мёртвые и умирающие звёзды испускают радиацию, не предназначенную ни для одного живого существа. После этого им больше