Любимица Жнеца - Афина Шторм

Когда этот контроль наконец начинает ослабевать, я сажусь под ней, не отпуская, обнимаю одной рукой за поясницу и прижимаю к себе. Эта поза позволяет мне войти ещё глубже и заставляет её вскрикнуть.

— Вот так, — выдыхает Тея у моего рта, — прямо здесь, не смей останавливаться…

И я не останавливаюсь; держу её на коленях, её руки крепко обвивают мою шею, а отмеченная грудь прижата к моей, мы качаемся вместе, пока она движется вниз, а я — вверх, наши тела сливаются настолько плотно, насколько это возможно. Её тёплое дыхание заставляет мою кожу покрыться мурашками. Её ногти оставляют царапины на моей спине, которые завтра будут выглядеть как свежие резные узоры, и я буду рад каждой из них.

Это слишком много и в то же время недостаточно, и мне хочется прижать Алтею к чему-нибудь твёрдому. Я подхватываю её на руки, встаю с койки и несу, не выпуская из объятий — она ахает, крепче цепляясь и обвивая ногами мою поясницу, — делаю пару шагов к холодной переборке и прижимаю Тею к ней спиной. Холод металла заставляет её выгнуться, а благодаря новой опоре я могу входить в неё глубоко и резко, зажимая её между неподатливым корпусом и собой. Ей это нравится: я чувствую это по тому, как она сжимается вокруг меня, по прерывистому бормотанию, в котором смешиваются моё имя, ругательства и мольбы, срывающиеся с её губ при каждом толчке. Я упираюсь предплечьем над её головой и продолжаю двигаться под дребезжание переборки в сварных швах, но нам обоим плевать, кто нас слышит.

Перед тем как Тея достигает пика, я отношу её обратно, потому что хочу видеть её лицо в момент, когда она сломается. Я укладываю её на постель, не выходя из неё, накрываю сверху и снова задаю ритм — глубокий, медленный, неумолимый — пока она не впивается ногтями в мои плечи, крепче сжимая ногами мою талию, и не начинает требовать ускориться, но я намеренно сдерживаюсь.

— Ещё, — задыхается Тея. — Сарен, пожалуйста, ещё…

Я выхожу из неё, игнорируя протестующий возглас, и переворачиваю её на живот. Она встаёт на четвереньки ещё до того, как я заканчиваю движение, и смотрит на меня шальным взглядом.

— Вот так, — настаиваю я, и это не просьба. — Мне нужно быть глубже.

Я снова внутри неё, и Тея вскрикивает от нового угла, новой глубины. Я любуюсь, как скольжу в ней и выхожу из неё, влажный и блестящий, и этот вид почти сводит меня с ума. Я беру её сзади в ритме, полном голода, одной рукой сжимая бедро, а другой нащупывая клитор. Она так отзывчива в этом положении, что забывает о своём показном самоконтроле, и когда я нахожу идеальное положение, чтобы попасть в самую чувствительную точку внутри неё, она всхлипывает, произнося моё имя.

— Пожалуйста, Сарен, я уже близко…

— Тогда кончай, — рычу ей в ухо. — Кончай на моём члене. Покажи мне.

Она так и делает: содрогается и распадается на части в моих руках, всё её тело сжимается, и это зрелище её экстаза толкает меня в бездну вслед за ней. Я погружаюсь в неё как можно глубже и изливаюсь внутрь с таким стоном, что комната дрожит.

После я не выхожу из неё. Остаюсь внутри, прижимаясь грудью к её спине, и чувствую, как она пульсирует вокруг меня. Мы оба дрожим и покрыты потом, и я целую её в плечо.

— Это было… — начинает Тея, запыхавшись.

— Недостаточно, — заканчиваю я. — Думаю, этого никогда не будет достаточно. Я хочу держать тебя вот так. Всегда.

— Замок на месте, — напоминает она, и в её голосе слышна теплота. — Никто никуда не денется.

Мы чиним корабль так, как чинят всё, что не могут себе позволить заменить: кое-как, на честном слове и из того, что оказалось под рукой ближе всего к пробоине.

После абордажа нас здорово потрепало. Двигатели еле тарахтят, половина рециркуляторов вышла из строя, три палубы, для ремонта которых у нас нет запчастей, разгерметизированы и изолированы аварийными переборками. Поэтому я занимаюсь тем, что у меня получается лучше всего и что никак не связано с моим «предназначением» кому-то: разворачиваю спасательную операцию на нашем умирающем корабле. Я отправляю Кэйлиса к реакторам, опытных членов команды ставлю на починку корпуса, молодых — на разборку разрушенных секций в поисках того, что можно пустить в дело, а сама веду в уме подсчёт того, что у нас есть и что нам нужно, — так, как я вела этот подсчёт всю жизнь, только теперь в колонке «наше» стоит моё имя.

Никто не спорит, когда я отдаю приказы. Это застаёт меня врасплох где-то на второй бессонной смене. Неделю назад я была балластом с охранником у двери. Теперь же команда мародёров без колебаний принимает мои жесты через вакуумный разрыв просто потому, что так сказал помощник капитана, и потому что — Ваша признаётся мне позже, буркнув это себе под нос и отводя взгляд — я единственная на борту, кто видит в сломанной вещи то, что она стоит того, чтобы её починить, а не сдать в утиль.

— Капитан изменился, — тихо замечает Ваша, когда мы делим последний паёк в полумраке камбуза, обе слишком вымотанные, чтобы изображать достоинство. — Я прошла с ним через два голода и один мятеж; я видела, как он сотней тихих способов планировал собственную смерть, но ни разу не видела, чтобы он планировал жизнь. А теперь он спрашивает штурмана о запасах топлива на три прыжка вперёд. На три прыжка?! Он снова думает о будущем. — Она ломает брикет и отдаёт мне кусок побольше. — Это всё ты. Я до сих пор не могу тебе этого простить. Легко следовать за тем, кто не боится умереть, а чтобы быть с тем, кто намерен жить, нужно соответствовать.

У меня нет ответа. Я слишком занята осознанием того, что за последние недели перестала воспринимать «Пустой удел» как корабль, с которого хочу сбежать, и начала видеть в нём место, где храню стену своего брата и где сплю, не косясь на дверь. Как дом — слово, которое я так давно вычеркнула из лексикона, что забыла, что оно вообще у меня было.

Когда мы достигаем края мёртвой зоны, я стою на мостике. Вся команда замолкает при виде этого, и я понимаю, что не сойду на следующей станции. И ни на какой другой не сойду. Куда бы ни направлялся этот